– Конвой везет такое количество истребителей и горючего, что есть возможность в корне изменить характер войны в России. Нацисты не остановятся ни перед чем, повторяю, ни перед чем, чтобы не пропустить конвой в Россию. Я никогда вас не обманывал. Не стану обманывать и на сей раз. Обстановка не благоприятствует нам. Единственное, что играет нам на руку, это наш хороший ход и, надеюсь, фактор внезапности. Мы попробуем прорваться прямо к Нордкапу. Против нас четыре немаловажных фактора. Как вы заметили, с каждым часом погода ухудшается. Боюсь, нас ждет крепкий шторм – крепкий даже для полярных широт. Возможно, повторяю, только возможно, он помешает подводным лодкам атаковать нас. Но с другой стороны, нам, вероятно, придется лишиться малых кораблей охранения. На то, чтобы отстаиваться на плавучем якоре или уходить от шторма, у нас нет времени. Наш конвой идет прямо к месту назначения. А это почти наверняка означает, что поднять с авианосцев истребители прикрытия не удастся.
«Боже правый, что же он, рехнулся? – возмущался Николлс. – Он же подрывает боевой дух команды. Если только он еще остался, этот дух…»
– Во-вторых, – голос командира звучал спокойно и неумолимо, – на этот раз в конвое не будет спасательных судов. На остановки у нас не будет времени. Кроме того, всем вам известна судьба «Стокпорта» и «Зафарана». Оставаться на своем корабле безопаснее[35]. В-третьих, известно, что на широте семьдесят градусов действуют две, возможно, три «волчьи стаи» подводных лодок, а наши агенты в Норвегии доносят о концентрации немецких бомбардировщиков всех типов на севере страны. Наконец, есть основания полагать, что «Тирпиц» намерен выйти в открытое море.
Вэллери снова сделал бесконечно долгую паузу, словно бы сознавал страшную силу, заключенную в этих немногих словах, и хотел, чтобы люди их поняли.
– Незачем объяснять вам, что это значит. Вероятно, немцы рискнут линкором, чтобы задержать конвой. На это и рассчитывает адмиралтейство. К концу похода линейные корабли флота метрополии, возможно в их числе авианосцы «Викториес» и «Фьюриес», а также три крейсера будут двигаться курсом, параллельным нашему, находясь от нас в двенадцати часах ходу. Они давно ждали этой минуты, и мы явимся как бы приманкой, которая поможет поймать немецкий линкор в ловушку. Может случиться, что план не удастся и ловушка захлопнется слишком поздно. Но конвой все равно должен будет прорываться. Если не удастся поднять самолеты с авианосцев, отход конвоя придется прикрывать «Улиссу». Вы понимаете, что это значит? Надеюсь, вам все ясно до конца.
Послышался новый приступ кашля, опять наступила долгая пауза, и когда командир заговорил вновь, голос его стал необычно спокоен:
– Понимаю, как много я требую от вас. Понимаю, как вы утомлены, как тоскливо, тяжко у вас на душе. Я знаю – никто лучше меня не знает этого, – что вам пришлось пережить, как нужен вам давно заслуженный отдых. Вы его получите. Весь экипаж корабля по возвращении в Портсмут получит отпуск на десять суток. Потом идем на ремонт в Александрию. – Слова эти были сказаны мимоходом, словно не имели для Вэллери никакого значения. – Но прежде – я понимаю, это звучит жестоко, бесчеловечно – я вынужден просить вас снова вытерпеть лишения, возможно еще более тяжкие, чем когда-либо прежде. Иного выхода у меня нет.
Теперь каждая фраза перемежалась долгими паузами. Слова командира можно было расслышать лишь с большим трудом: говорил он негромко, словно откуда-то издалека.
– Никто, тем более я, не вправе требовать от вас этого. И все же я уверен, что вы это сделаете. Я знаю, вы не подведете меня. Я знаю, вы приведете «Улисс» в назначенное место. Желаю вам удачи. Да благословит вас Бог! Доброй ночи.
Щелкнув, умолкли динамики, но на корабле по-прежнему царила тишина. Никто не говорил и не шевелился. Одни не спускали глаз с динамиков, другие разглядывали собственные руки или тлеющие кончики запрещенных сигарет, не обращая внимания на то, что едкий дым резал усталые глаза. Казалось, каждый хочет остаться наедине со своими мыслями и понимает, что, встретив взгляд соседа, не сможет оставаться в одиночестве. То было понимание без слов, какое редко возникает между людьми. В подобные минуты словно бы поднимается и тотчас опускается некая завеса. Потом человеку уже и не вспомнить, что именно он видел, хотя он и знает, что видел нечто такое, что никогда более не повторится. Редко, слишком редко удается ему быть свидетелем подобного, будь то закат с его безвозвратной красотой, отрывок из какой-то вдохновенной симфонии или жуткая тишина, которая воцаряется на огромных аренах Мадрида и Барселоны, когда беспощадная шпага знаменитого матадора попадает в цель. У испанцев есть особые для этого слова: «момент истины».
Неестественно громко тикая, лазаретные часы отстукали минуту, другую. С тяжелым вздохом – казалось, он на целую вечность задержал дыхание – Николлс осторожно задвинул скользящую дверь, закрытую шторами, и включил свет. Он взглянул на Брукса, потом отвернулся вновь.
