Находившиеся на мостике первый офицер, штурман Карпентер, сигнальщики, старший прожекторист, впередсмотрящие и посыльные, вконец иззябшие, закоченевшие, вглядывались в белую тьму ночи, не веря, что где-то существуют тепло и уют. Каждый надел на себя все, что мог: свитеры, куртки, шинели, канадки, плащи, шарфы, башлыки, ушанки – все пошло в ход. Все были закутаны до самых глаз и тем не менее дрожали от холода. Люди прятали руки под мышки, ставили ноги на трубы паропровода, проходившие по мостику. Прячась в укрытиях, расчеты зенитных орудий ежились, притопывали ногами, хлопали рука об руку и бранились не переставая. Втиснутые в тесные гнезда скорострельных «эрликонов», комендоры[37] прижимались к тайком установленным обогревателям, всячески сопротивляясь самому упорному своему врагу – сну.
Подвахтенным, находившимся в нижних кубриках, повезло лишь немногим больше. Стационарных коек для команды на крейсере не было, были только подвесные койки, которые подвешивались лишь во время стоянки в гавани. На то были достаточно веские причины.
На военном корабле требования гигиены весьма высоки даже по сравнению с обычным гражданским жилищем. Моряку вряд ли придет в голову забраться в койку полностью одетым. Но никто из тех, кто в своем уме, даже не подумал бы раздеваться во время похода в Россию. Кроме того, одна мысль о том, что надо сперва подвешивать, а потом убирать койку, измученному матросу казалась дикой. А лишние секунды, потерянные на то, чтобы выбраться из койки по тревоге, могли отделять жизнь от смерти, не говоря уже о том, что само существование подвешенных коек представляло опасность при всеобщей спешке, так как они мешали бы передвижению. Наконец, в эту ночь, во время сильной килевой качки, вряд ли возможно было бы найти место более неуютное, чем подвешенная вдоль борта койка.
Поэтому люди спали где попало, не снимая канадок и даже перчаток: на столах, под столами, на табуретках, на полу, на полках для хранения коек – словом, везде. Самым теплым местечком были нагретые стальные листы палубы в коридоре возле камбуза, в ночное время смахивавшем на таинственный туннель, освещенный одной-единственной яркой красной лампочкой. Таков был этот предпочитаемый моряками дортуар, тем более что от верхней палубы он был отделен лишь одной переборкой. Ведь моряков всегда преследует тайный страх оказаться взаперти на тонущем корабле.
В нижних помещениях тоже стояла лютая стужа. Системы воздушного отопления работали эффективно лишь во втором и третьем кубриках, но и там температура поднималась чуть выше точки замерзания. С подволока постоянно капало, образовавшаяся на водонепроницаемых переборках влага текла тысячью ручейков, скапливаясь на палубе. В помещениях было сыро, душно и ужасно холодно – идеальные условия для возникновения туберкулеза, которого так боялся Брукс, начальник корабельной медицинской службы. Наряду с постоянной килевой качкой и резкой дрожью корпуса, которая возникала всякий раз, когда нос корабля опускался вниз, все это делало сон невозможным; в лучшем случае то была тяжелая, урывками, дрема.
Чуть не вся команда спала или пыталась уснуть, подложив под голову надувные спасательные пояса. Согнутые пополам и связанные тесьмой, пояса эти вполне заменяли подушки. Спасательные средства применялись лишь для такой цели, хотя, согласно приказу, надувные жилеты необходимо было надевать во время боевых тревог и при плавании в заведомо вражеских водах. Приказ этот игнорировался, в том числе и командирами боевых частей, которым вменялось в обязанность следить за его исполнением. В складках громоздкой одежды, носимой в здешних широтах, воздуха достаточно, чтобы человек мог удержаться на плаву по крайней мере минуты три. Если же его не успевали подобрать за это время, ему все равно наступал конец. Его убивал шок: человеческое тело, имеющее температуру 36,6 градуса, внезапно погружалось в воду, температура которой была почти на сорок градусов ниже, ибо в арктических морях температура воды зачастую опускается ниже точки замерзания. Более того, морозный ветер тысячью кинжалов рассекал промокшую одежду моряка, очутившегося в воде, и сердце, не выдержав резкого перепада температуры величиной почти в пятьдесят пять градусов, просто останавливалось. Но, говорили моряки, то была легкая смерть.
За десять минут до полуночной вахты старший помощник и Маршалл отправились на мостик. Несмотря на поздний час и бурную погоду, Тэрнер, как всегда, был невозмутим и весел. Худощавый, смахивающий на пирата, он, казалось, явился из елизаветинских времен. Его жизнерадостность не омрачалась ничем. Капюшон канадки откинут назад, фуражка с золотым галуном заломлена набекрень. Нащупав ручку, он отодвинул дверь и постоял с минуту, чтобы глаза привыкли к темноте. Заметив Кэррингтона, он звучно похлопал его по спине и жизнерадостно прогудел:
