Но особенно досталось кормовой части крейсера. В самый разгар шторма раздалась серия мощных взрывов. Корма корабля чуть не выпрыгнула из воды. Точно лесной пожар, в кормовых кубриках распространилась паника; на юте почти все лампы освещения были разбиты или выведены из строя. Заглушая ропот, по темным кубрикам понеслись вопли: «Нас торпедировали!», «Мины!», «Корабль тонет!». Эти вопли точно гальванизировали измученных, израненных людей – даже тех, кто, укачавшись, лежал в разной степени прострации. Толпа ринулась к дверям и люкам, но из-за лютой стужи их невозможно было открыть. Тут и там вспыхивали автоматические аккумуляторные лампы; тусклые, подобные тлеющим булавочным головкам, они выхватывали из тьмы бледные как смерть, осунувшиеся, с запавшими глазами, искаженные страхом лица. Еще минута, и случилось бы непоправимое. Но тут среди бедлама раздался грубый, насмешливый голос Ральстона; по распоряжению командира корабля его освободили еще накануне около девяти часов. Карцер находился в форпике, в самом носу корабля, и при встречной волне оставлять там человека было опасно. Но даже получив приказ командира, Гастингс выполнил его с величайшей неохотой.
– Это же глубинные бомбы взорвались! Слышите, идиоты безмозглые? Наши собственные глубинные бомбы!
Не столько слова, сколько ядовитая, убийственная насмешливость тона – вот что прекратило панику, остановило обезумевших людей.
– Говорят вам, это глубинные бомбы! Их, верно, за борт смыло.
Ральстон оказался прав. Сорванная шальной волной, за борт упала целая серия глубинных бомб. По чьему-то недосмотру взрыватели были установлены на малую глубину. Очевидно, бомбы были подготовлены к сбрасыванию при появлении в Скапа-Флоу мини-подлодки и взорвались под самым днищем корабля. Однако, судя по всему, повреждения были незначительными.
Тем, кто находился в носовом кубрике, приходилось хуже остальных. Ломаной мебели и утвари тут было еще больше, а укачались чуть ли не все. Здесь не было вызывающих насмешку зеленых лиц, какие увидишь у страдающих морской болезнью пассажиров плавающего по Ла-Маншу парохода. Здесь люди корчились в конвульсиях, исходили кровавой рвотой; шутка ли сказать, нос корабля то поднимался на девять, двенадцать, а то и пятнадцать метров, то стремительно опускался вниз с этой высоты. И так продолжалось до бесконечности. В довершение всего случилась новая беда, после чего оставаться в носовом кубрике стало невозможно.
Впереди шпилевого отделения, к которому примыкал кубрик, находилась аккумуляторная. В ней размещалось и при надобности заряжалось не меньше сотни разного типа аккумуляторов, начиная от тяжелых свинцово-кислотных батарей весом свыше пятидесяти килограммов и кончая крохотными никель-кадмиевыми элементами, что использовались для аварийного освещения. Тут же хранились керамические банки с готовым раствором и огромные стеклянные бутыли с неразведенной серной кислотой. Эти бутыли находились тут на постоянном хранении; в штормовую погоду их накрепко принайтовывали.
Никто не знал, как все произошло. Скорее всего, выплеснувшаяся из аккумуляторов из-за жестокой килевой качки кислота разъела крепления. Один аккумулятор, видно, сорвался с места и разбил другой, третий… затем дошла очередь до банок и бутылей, в результате чего в аккумуляторной, к счастью облицованной кислотоупорным материалом, образовалась лужа серной кислоты глубиной около пятнадцати сантиметров.
Молодой торпедист, открыв во время обхода дверь в аккумуляторное отделение, увидел, что там плещется кислота, и до смерти перепугался. Вспомнив, что каустическая сода нейтрализует серную кислоту, он высыпал в аккумуляторную целый двадцатикилограммовый картон каустика. Теперь бедняга лежал в лазарете: ему выжгло глаза. Пары кислоты заполнили шпилевое отделение, и войти туда без кислородной маски было невозможно. Медленно, но верно ядовитые пары просачивались в кубрик. В довершение всего сквозь разорванные переговорные трубы и поврежденные листы палубы из шпилевого проникали сотни галлонов соленой морской воды. В воздухе уже попахивало хлором. Обвязавшись концом троса, Хартли с двумя моряками попытались было заделать зияющие отверстия. Но на полубак по-прежнему обрушивались огромные волны. Не прошло и минуты, как троих смельчаков чуть живых унесли прочь.
Если находящиеся в нижних помещениях подвергались опасности и испытывали физические страдания, то для горстки моряков-офицеров и рядовых на ходовом мостике наступил сущий ад. Причем не тот, о котором повествуется в Библии, но ад в представлении наших далеких североевропейских предков – язычников-викингов, датчан, ютов, – ад Беовульфа с озерами, где кишат жуткие чудища, ад, где царит вечный холод.
