Опоздай он секунд на пятнадцать, кораблю пришел бы конец. Однако, прибавив оборотов правому винту, он успел развернуть корабль носом к несшейся с ревом водяной горе. Корма крейсера погрузилась до самых поручней, а киль, обнажившись метров на двенадцать, повис над бездонной пропастью. Когда корабль устремился вниз, вонзаясь в стену воды, корпус его потряс новый удар. Полубак исчез под поверхностью моря, волны перехлестнули через носовую орудийную башню. Но крейсер снова встал наперерез волне. В ту же минуту «дед» дал знак механику увеличить обороты, а сам повернул маховик в прежнее положение.
В нижних помещениях корабля царил невообразимый хаос. Сорванные с мест стальные шкафы ерзали по кубрикам в самых различных направлениях. Накладки и замки лопнули, и содержимое рундуков вывалилось на палубу. Койки были сброшены с сеток, помещения усыпаны осколками битой посуды. Повсюду, словно после чудовищного погрома, ломаные столы, табуретки, а вперемешку с ними – книги, листки бумаги, чайники, котелки и прочая утварь. Среди этого немыслимого беспорядка кричали и бранились испуганные, измученные люди. Одни силились подняться на ноги, другие опустились на колени, третьи просто сидели, иные лежали пластом.
Начальник корабельной медицинской службы Брукс и лейтенант Николлс, которым помогал энергичный, не знающий устали корабельный священник, буквально сбились с ног. От старого моряка, старшего санитара Джонсона, проку не было никакого: его, видно, укачало. Почему так случилось, никто не знал; вероятно, существует предел человеческой выносливости.
В лазарет то и дело приносили раненых. Вереница эта тянулась всю ночь, пока «Улисс» боролся за свою жизнь, и тесное помещение переполнилось до отказа. Вскоре и кают-компания стала походить на полевой госпиталь. Ушибы, резаные раны, вывихи, сотрясения мозга, переломы – с какими только больными не приходилось заниматься в эту ночь измученным врачам! К счастью, серьезных увечий было немного: за четыре часа в лазарете появилось всего девять лежачих пациентов. Чтобы освободить место для раненых, отчаянно бранившегося Райли и его дружков бесцеремонно вышвырнули.
Около 23:30 Николлса вызвали к штурману. То и дело падая из-за дикой качки, молодой врач наконец добрался до каюты больного. У Карпентера был совсем убитый вид. Внимательно оглядев его, Николлс заметил глубокий безобразный шрам на лбу и распухшую лодыжку, выглядывавшую из-под марсианского скафандра. Дело плохо, но, судя по несчастному лицу Капкового, не так уж безнадежно, усмехнулся про себя Николлс.
– Ну, Гораций, – произнес он неприветливо. – Что еще стряслось? Опять нализался?
– Спина, Джонни, – пробормотал тот и лег на койку вниз лицом. – Взгляни, а?
Лицо Николлса изменилось. Шагнув было вперед, он остановился.
– Как же я взгляну, – воскликнул он раздраженно, – если на тебе этот дурацкий комбинезон, будь он неладен!
– И я про то же! – подхватил Капковый. – Меня о прожекторный пульт ударило. А там разные ручки, острые детали. Он что, разорван? Поврежден или порезан? А швы, они…
– Господи боже! Неужели ты хочешь сказать… – недоверчиво проговорил Николлс, опускаясь на рундук.
– Выходит, он цел? – с надеждой посмотрел на него Капковый Мальчик.
– Конечно цел! Но если тебе понадобился портняжка, какого же ты дьявола…
– Довольно! – Бойко вскочив, штурман сел на край койки и предостерегающе поднял руку. – И для вас, костоправов, работенка найдется. – Он показал на кровоточащий лоб. – Заштопай-ка меня, только поживей. Без такого специалиста, как я, на мостике не обойтись. Я единственный человек на корабле, который знает, где мы находимся.
– Ну и где же? – усмехнулся Николлс, держа в руках тампон.
– Не знаю, – признался Капковый. – Потому-то и надо спешить. Но зато я знаю, где я находился! У себя дома, в Хенли. Я тебе рассказывал?
«Улисс» не погиб. В ту ночь, когда на дрейфующий корабль, в правую скулу которого дул ветер, обрушивались огромные массы воды, не раз казалось, что крейсеру не под силу стряхнуть страшный груз. Однако, судорожно напрягаясь всем корпусом, корабль снова и снова сбрасывал с себя немыслимое бремя. Тысячекратно до самой зари офицеры и матросы благословляли кораблестроителей с Клайда, создавших этот крейсер; тысячекратно кляли они слепую злобу бури, то и дело норовившей опрокинуть их корабль.
Пожалуй, слово «слепую» в данном случае неуместно. В дикой своей ярости шторм орудовал с почти человеческим коварством. Сразу после первой атаки ветер невероятно быстро повернул и вопреки всем законам метеорологии снова задул с севера. На «Улисс», находившийся у подветренного берега, то и дело обрушивались гигантские валы.
Гигантские – и коварные. С ревом мчась мимо «Улисса», огромный вал неожиданно делал рывок в сторону и опускался на палубу корабля, разбивая вдребезги то одну шлюпку, то другую. За какой-то час от вельбота, разъездного катера и двух моторных баркасов остались одни щепки, тотчас пропавшие в кипящем котле. Спасательные плоты Карлея сорвало и смыло за борт. Туда же отправились и четыре бальзовых плота.
