Говоря, что «цена устанавливается книгопродавцем», Пушкин, конечно, имел в виду историю «Братьев разбойников». Подобные прецеденты многих писателей, – например, Гоголя, – восстанавливали против профессиональных издателей, побуждая к собственным изданиям. Заметим, что и сам Пушкин, за редкими исключениями, при первых изданиях обходился собственными силами. Цена последующих изданий уже должна была согласовываться с первым. В том же 1831 г., в записке об издании газеты, Пушкин весьма многозначительно замечал:
«Десять лет тому назад литературою занималось у нас весьма малое число любителей. Они видели в ней приятное, благородное упражнение, но еще не отрасль промышленности: читателей было еще мало. Книжная торговля ограничивалась переводами кой-каких романов и перепечатанием сонников и песенников»[694].
Десять лет тому назад – это время выступления на широкую литературную арену Пушкина. Так сам он, как бы подводя итоги своей деятельности, констатировал грандиозность происшедшего сдвига. В это время, в последние годы жизни, издательская деятельность Пушкина уже утратила свое актуальное значение вечно будирующего фермента. История сама продолжала то дело, ту ломку старых форм «литературного быта», которой первый сильный толчок дан был Пушкиным.
Высокие авторские гонорары, за которые так жестоко боролся Пушкин, далеко не сразу стали общим явлением. Требовалось большое имя. В 1826 г. С. Н. Глинка, оказавшийся в крайне бедственном положении, переводил для московского гравера Кудрявцева басни Лафонтена по 5 руб. за штуку. Тогда же книгопродавец Ширяев приобрел шесть пьес А. А. Писарева за 1000 руб.[695] Много позднее, уже в 1832 г., Белинский за перевод «Монфермельской молочницы» Поль-де-Кока не рассчитывал получить более 100 руб., так как «фортуна прежестоко пошутила» над ним – «в газетах было объявлено о другом переводе сего самого сочинения»[696],XXIII.
Многие литераторы продолжали бедствовать. Многие книги, принадлежавшие даже крупнейшим писателям, плохо расходились, как «Цыганы» Пушкина, «Шильонский узник» Жуковского. Гоголь жаловался Пушкину: «Мои ни „Арабески“, ни „Миргород“ не идут совершенно. Черт их знает, что это значит. Книгопродавцы такой народ, который без всякой совести можно повесить на первом дереве»[697].
Но уже книжная торговля развивалась все шире, а с нею росли и авторские гонорары. Приведем несколько цифр для иллюстрации: «Библиотека для чтения» имела около пяти тысяч подписчиков, «Северная пчела» выходила в четырех тысячах экземпляров [698],XXIV. Обороты некоторых журналов были настолько велики, что в 1832 г. Смирдин за издание «Северной пчелы» платил Булгарину 25 тыс. руб. ежегодно, а Гречу за «Сына Отечества» – 30 тыс., за их право. «А на каком праве основано это право, не разберешь», – замечал Вяземский[699]. В 1839 г. А. В. Никитенко и Н. А. Полевой за редактирование «Сына Отечества» получали по 7500 руб. в год. За лист оригинальной статьи сотрудникам платилось 200 руб., за переводный – 75[700]. По 200 руб. за лист платил в 1836 г. и Пушкин в своем «Современнике»[701]. Денису Давыдову тогда же Смирдин, издававший «Библиотеку для чтения», предлагал по 300 руб.[702] и т. д. Гонорары за журнальные статьи выплачивались авторам обыкновенно по напечатании ее[703].
В отдельных случаях гонорары были еще несравненно выше. Крылов на изданиях своих басен к началу 1830-х гг. заработал 100 тыс. Смирдин платил ему за каждую новую басню по 300 руб. «Если он напишет в месяц две басни, – замечал М.Е.Лобанов, – то будет иметь в год 7200 рублей дохода»[704]. Но этого Крылову показалось мало, и в 1834 г. он уже требовал со Смирдина по 500 руб., объясняя, что собирается купить карету, для чего ему нужно скопить деньги[705]. В 1832 г. Смирдин собирался приобрести собрание сочинений Баратынского за 8-10 тыс. руб. и еще боялся, что Баратынский не согласится[706].
