По словам Б. Л. Модзалевского, «именьице было небольшое и захудалое, и пользы Пушкину было от него мало»[360]. Из-за материальных сложностей болдинский управляющий Пеньковский стал расширять барщинную запашку, снимая мужиков с оброка. Это была форма организации крестьянского общества, которая обеспечивала изъятие наибольшей доли прибавочного продукта. К чести Пушкиных, следует сказать, что они не решились увеличить оброк, несмотря на настойчивые предложения Пеньковского. Оброк в имении Пушкиных был для тех мест умеренным, хотя в целом оно оставалось бедным.
Известно, что многие из декабристов и близких к ним современников стремились облегчить участь своих крестьян, давали некоторым вольную, освобождали дворовых. Пушкин по отдельной записи, данной ему отцом, права на такие действия не имел. По его просьбе была отпущена матерью на волю лишь михайловская крепостная Ольга Ключарева (Калашникова), которая своей любовью скрашивала ему годы ссылки. С кистеневскими крестьянами автор «Вольности» поступил в соответствии с господствующей нормой поведения дворянина. Отстранение от нее было возможно только на психологическом уровне, как это большей частью и было в дворянской среде: передовые люди того времени могли презирать ценности, нравы, отношения своей среды, но не могли порвать с ней. Контакты помещика с крестьянами имели стереотипный характер, поэтому изменения реакций на крепостное состояние были в то время достаточно редкими. От дискомфорта в осознании себя душевладельцем дворянин был защищен вековой традицией использования крепостного труда и идеей ответственности господствующего класса за крестьян. В этих настроениях скрывалась одна из линий, делавшая для Пушкина возможным сочувственное приятие деятельности Николая I, который хотел дать империи политический порядок, сохранив – на время – рабство.
Денежная ссуда под залог Кистенева быстро разошлась, и впоследствии кистеневские доходы шли на покрытие выплат в Опекунский совет. Состояли они из двух ежегодных статей – по основному капиталу и по процентам (плюс еще проценты из-за задержки с ежегодными выплатами). Знание этой стороны жизни Российской империи отразилась в набросках Пушкина по поводу книги М. Ф. Орлова «О государственном кредите» (1833), в которых он писал о «возвращении капитала» и «умножении оного, посредством процента»[361].
Деньги, полученные Пушкиным в Опекунском совете в феврале 1831 г., быстро растаяли. В 1832 г. у него появилась идея получить за Кистенево добавочные деньги – по 50 рублей за крепостного, т. е. 10 тыс. руб. за 200 душ. История с «перезалогом» Кистенева по делу Нижегородской гражданской палаты освещена в анонимной заметке «Вновь найденный автограф Пушкина» и затем в книге Щеголева[362], однако ряд важных аспектов не был в них отражен.
30 сентября 1832 г. Пушкин выдал Калашникову верющее письмо на получение свидетельства Нижегородской палаты гражданского суда о благонадежности Кистенева для выдачи новой ссуды в Опекунском совете[363]. Калашников должен был передать свидетельство П. В. Нащокину, которому поэт поручил закончить дело по «перезалогу» Кистенева в Московском опекунском совете. По поводу этих планов Пушкин писал жене из Москвы 25 сентября 1832 г.: «Дела мои принимают вид хороший. <…> если через неделю не кончу, то оставлю все на попечение Нащокину»[364]. В конце сентября 1832 г. Пушкин написал еще одно верющее письмо, поручив в нем Нащокину дать в Опекунский совет «о займе надбавочных денег объявление», а затем «оные принять»[365]. «На силу успел написать две доверенности, – сообщил Пушкин Наталье Николаевне около (не позднее) 3 октября, – а денег не дождусь. Оставлю неоконченное дело на попечение Нащокину»[366].
