14 ноября 1832 г. Калашников предупредил своего господина: «…я отправляюсь в Нижний по вашему делу и буду спешить…»[367] 22 ноября 1832 г. он подал прошение в Нижегородскую гражданскую палату, на которое в тот же день было дано ею следующее определение: «…как из приложенной доверенности, равно и из поданного от поверенного дворового человека Калашникова прошения не видно, в каком уезде и селениях имение г. Пушкина состоит, почему Палата за таковым необъяснением нужного исследования о имении том учинить возможности не имеет; а посему и оное прошение оставить без действия»[368]. В научной литературе встречаются указания на прошение Калашникова как на причину отказа со стороны Нижегородской гражданской палаты[369], хотя в действительности неудовлетворительным с формальной стороны было верющее письмо самого Пушкина. Резонен вопрос: почему в таком случае оно было заверено в Московской гражданской палате? Вероятнее всего, это была одна из проделок «крапивного семени», как и то прошение, которое подал в Нижнем Новгороде Калашников по доверенности Пушкина (оно было написано чиновником Нижегородской гражданской палаты). Между тем поэт, уехавший из Москвы в октябре 1832 г., был уверен в успехе задуманной им операции. «Надеюсь, что теперь, – писал он 2 декабря 1832 г., – получил ты, любезный Павел Воинович, нужные бумаги для перезалога». На это Нащокин ответил ему 10 января 1833 г.: «…ты полагаешь, что я их давно получил и по оным уже и деньги, но ни того, ни другого…»[370]
К началу 1833 г. Пушкин уже знал о своей неудаче. В январе (не позднее 18-го) 1833 г. Калашников, в ожидании новой доверенности, писал: «При сем докладываю милости вашей что мною было получено приказание ваше чтобы взять свидетельство. А доверенность не изволили прислать и я всякую неделю в Лукоянов ежу для получения а всё нет в получении я не знаю что и подумать не остановили ль где на почте…»[371] Ожидание от Пушкина новой доверенности является основанием для датировки этого письма. В авторитетных изданиях оно датируются январем 1833 г.[372], однако существует и другое, более вероятное, на наш взгляд, мнение о дате его написания, выраженное П. С. Поповым [373]: это было препроводительное письмо Калашникова к другому его письму, от 18 января 1833 г.: «При сем уведомляю Вашу милость, что с великом трудом, мог получить описание, сего генваря 13-го дня, и того ж числа отправил на почту, к Павлу Воиновичу, равно отношение и копию, от губернатора из канцелярии, тоже вместе отправили. <…> я четыре раза ездил в Нижний, и три раза в Серьгачь, из Нижнего, всего мною издержено денег на все расходы 271 рубль»[374]. Упоминаемые в письме Калашникова от 18 января 1833 г. «описание», «отношение», «копия» – это документы, необходимые для залоговой операции, выданные в Нижегородской гражданской палате.
К письму от 1-18 января Калашников приложил копии документов– во-первых, доверенности ему С.Л. Пушкина, выданной в августе 1831 г., на ведение дела в Сергаче и Нижнем Новгороде по «перезалогу» двухсот кистеневских крепостных, а во-вторых, описания Кистенева до его раздела[375]. Описание имения было сделано так, будто бы никакого отдельного акта по этому имению С. Л. Пушкиным совершено не было. С гражданско-правовой точки зрения это соответствовало букве закона, поскольку А. С. Пушкин был введен во владение имением в сентябре 1831 г. Этот момент, несомненно, учел Сергей Львович, когда затеял «перезалог» своего имения. Условием «перезалога» крепостных в Опекунском совете было наличие земли в количестве не менее пяти десятин на душу. В описании, поданном Сергеем Львовичем, земли было, с учетом Захарьиной пустоши, чуть более десяти тысяч десятин. Это может служить объяснением, почему С. Л. Пушкин из 476 кистеневских душ заложил только 200 – именно на это количество крепостного населения можно было получить впоследствии добавочные деньги. «Перезалог» для него был возможен только до раздела с сыном, пока вся земля в Кистеневе принадлежала одному владельцу. Именно поэтому С. Л. Пушкин постарался сына опередить, приступив летом 1831 г. к подготовке своей операции в Опекунском совете. Таким образом, в момент совершения отдельного акта в июне 1831 г. у сына были и крестьяне и земля, после же «перезалога» принадлежавших Сергею Львовичу крепостных душ в октябре и ноябре 1831 г. у крестьян Александра Сергеевича земли не осталось – она вся была заложена отцом в Опекунском совете. А. С. Пушкин, по-видимому, не сразу понял подоплеку его действий и поэтому затеял дело с «перезалогом» своих крепостных. Но С. Л. Пушкин, конечно же, знал, почему ему надо было торопиться с получением добавочных денег за своих крестьян. Этот сложный момент в имущественных отношениях отца и сына еще не был прояснен ни в одной из научных работ.
