Со вторым изданием пришлось ждать долго, но и первое, как мы видели, печаталось медленно и настолько затянулось, что 1-я глава «Евгения Онегина» обогнала его.
Еще в начале апреля 1824 г. Пушкин сообщал Вяземскому: «Сленин предлагает мне за Онегина сколько я хочу. Какова Русь, да она в самом деле в Европе, – а я думал, что это ошибка географов»[573]. Но поэт предпочел сам печатать свой роман.
Первая глава «Онегина» была кончена за год прежде того, но Пушкин решился выдать ее в свет лишь в конце 1824 г., когда уже были написаны следующие три главы. В начале ноября он отправил рукопись в Петербург с братом, поручив ему, совместно с Плетневым, приступить к печатанию.
Здесь уместно коснуться причин, побудивших Пушкина, как при издании «Стихотворений», так и 1-й главы «Онегина», отказаться от своего прежнего издателя, князя Вяземского, заслужившего, – не в пример Гнедичу, – подлинную благодарность поэта своим изданием «Бахчисарайского фонтана». Сам Пушкин, объясняя Вяземскому причины устранения его от этого дела, писал: «Не сердись, милый, чувствую, что в тебе теряю вернейшего попечителя, но в нынешние обстоятельства всякой другой мой издатель невольно привлечет на себя внимание и неудовольствия»[574]. Под «нынешними обстоятельствами» Пушкин разумел свое еще более пошатнувшееся положение: дело было вскоре после высылки поэта из Одессы, в глухую деревню, под надзор отца.
И нет оснований заподозрить Пушкина в неискренности или замалчивании, тем более что ближайшие события совершенно подтвердили справедливость его опасений. Если хлопоты Льва Сергеевича по делам брата не могли показаться подозрительными, то не так дело сложилось для Плетнева: едва успел он выпустить в свет первую главу «Онегина» и приступить к изданию «Цыган» (вышедших только через год, в мае 1827 г.), как это участие его в делах поднадзорного поэта привлекло внимание самого государя.
9 апреля 1826 г. начальник главного штаба барон И.И. Дибич в секретной записке запрашивал с. – петербургского военного генерал-губернатора П.В. Голенищева-Кутузова о характере отношений Плетнева к Пушкину, на что Кутузов 16 апреля спешил ответить, что «г-н Плетнев особенных связей с Пушкиным не имеет, а знаком с ним как литератор» и, «входя в бедное положение его, помогает ему в издательских делах»[575]’ ХII. Несмотря на этот, казалось бы, исчерпывающий ответ, 23 апреля Дибич снова писал Кутузову: «По докладу моему отношения Вашего превосходительства, что надворный советник Плетнев особенных связей с Пушкиным не имеет и знаком с ним только как литератор, государю императору угодно было повелеть мне, за всем тем, покорнейше просить вас, милостивый государь, усугубить возможное старание узнать достоверно, по каким точно связям знаком Плетнев с Пушкиным и берет на себя ходатайство по сочинениям его, и чтоб Ваше превосходительство изволили приказать иметь за ним ближайший надзор»[576]. В тот же день, отвечая ДибичуХIII, Кутузов снова подтверждал, что особенно близкой связи между Плетневым и Пушкиным не существует, что первый наблюдал только за печатанием сочинений Пушкина, с которым теперь уже не состоит и в переписке[577], и что секретный надзор за Плетневым установлен[578]. Если Вяземский каким-либо путем узнал об этой истории, он должен был, по справедливости, оценить исключительно бережное отношение Пушкина к своим друзьям, ибо, коль скоро Плетневу, в силу его совершенной благонадежности, такое правительственное внимание не могло повредить, то для Вяземского дело могло обернуться иначе.
Между тем Пушкин всячески форсировал выход 1-й главы «Онегина», мотивируя это своим бедственным положением. И на сей раз можно ему легко поверить, потому что с высылкой из Одессы он потерял незначительное свое жалованье, а поссорившись с отцом, вскоре после того, лишился и его поддержки. «Христом и Богом прошу скорее вытащить Онегина из-под цензуры, – взывал он к брату в декабре месяце, – деньги нужны. Долго не торгуйся за стихи – режь, рви, кромсай хоть все 54 строфы, но денег, ради Бога денег!»[579]
Плетнев не заставил его долго ждать: книжка вышла в свет в середине февраля 1825 г. Пушкин верил в успех своего любимого детища, и книга была напечатана двойным тиражом, в 2400 экз. Все издание стоило Плетневу 740 руб.: бумага—397 руб., набор и печатание – 220 руб. и переплет – 123 руб.[580]Каждый экземпляр, следовательно, обошелся издателям немногим более 30 коп., что не остановило их от назначения за маленькую книжку, содержащую 82 страницы, в 12-ю долю листа, опять-таки грандиозной цены в 5 руб.
Издание помещено было на комиссию к Сленину, выговорившему всего 10 % комиссионных, под условием ежемесячного расчета. Таким образом, Пушкин должен был зарабатывать 4 руб. 50 коп. чистых на экземпляре, иначе говоря, около 1500 %.
