Изменяется и принцип подачи материала. На смену повествовательной манере изложения приходит стиль, свойственный заметкам разного рода, - отдельные фразы и несогласованный текст: “Валмер, Трикат, Кригедербен, Гемелтлай etc, взяты и разорены. В Мариенбурге взята Катерина, в последствии императрица” или: “Из Арханг.<ельска> писал Петр к Апраксину, уведомляя его о спуске фрег.<атов> и о строении корабля св. Илии, посылает собственноручный чертеж Таганрожской гавани, уведомляет, что Автон.<ом> Головни набрал вольницы-2,330, а жен, детей и стариков их (4,390 ч.) отправил на Воронеж. (Петр повелевает Апраксину их упокоить.) Корабли приказывает вывести на Дон, торговлю таганрожскую устанавливает, советует подкупить турецких чиновников, ибо пистоли и в Европе много пользуют. По жалобе Ная на виц-адмирала (?) повелевает Наю не находиться в ведении в.<ице>-адм.<ирала>-etc, etc, (от июля 5, 27 и авг.<уста> 5. Одно без числа)” (Х,63).
В дальнейшем текст, действительно, строится на выдержках из писем Петра, и производит впечатление конспекта, хотя отбор
122
существует, о чем еще пойдет речь. Пушкин как бы изнутри наблюдает жизнь реформатора, стараясь определить свое отношение к нему, при этом совсем забывая о читателе. Трудно поверить в то, что начав с обстоятельного, объемного повествования, поэт мог сознательно перейти к заметкам “про себя”. Естественней предположить обратное, тем более, что для этого есть основания.
Косвенное подтверждение тому можно найти и в истории создания “Пира Петра Первого”. Если бы Пушкин работал над Введением в 1835 году, как утверждает Попов, то, во-первых, дистанция между написанием “Пира” и фрагментом из Введения “Петр, простив многих знатных преступников, пригласил их к своему ст элу и пушечной пальбою праздновал с ними свое примирение (Ломоносов)” (Х,7) -возрастала бы до года, а во-вторых, между ними встала бы другая запись из тетради за “1714 год” о тех же событиях, но изложенных под несколько иным углом: “С другими Петр примирился, празднуя их помилование пушечной пальбою, etc, etc.” (Х,211). Очевидно, что во втором случае Петр празднует “их помилование”, а не “свое примирение”. Учитывая изменения, происходящие в пушкинском мировоззрении, правильнее предположить развитие мысли поэта от “их помилования” к “своему примирению”, а не наоборот. Во всяком случае “Пир” выдержан в этом направлении (“Светел сердцем и лицом; И прощенье торжествует, Как победу над врагам”). Все становится на свои места, если согласиться с тем, что Введение написано в начале 1836 года, тогда оно по времени и по смыслу совпадает с “Пиром Петра Первого”.
Открытие Фейнбергом в “Истории Петра” фрагментов пушкинской исторической прозы так же не противоречит нашему наблюдению. Наибольшее их количество сосредоточено как раз в первых тетрадях рукописи, а начало “Истории Петра” вообще имеет вид полноценного исторического повествования. Вместе с тем, уже в тетради за “1706” случайность вкрапления авторского текста становится заметной. Пушкин как бы выносит за скобки расширительное толкование сведений, полученных у Голикова, не решаясь на
123
самостоятельную их обработку: “По требованию (довольно наглому) Аренштета Петр через Головкина отвечал...” (X, 103); “...мира же хотел он искренно и готов был заключить его на одном условии: иметь единый порт на Балтийском море. Вообще инструкция есть chef d,oeuvere дипломации и благоразумия” (Х,104). Наибольшей художественной выразительности Пушкин достигает в тех местах, которые либо не освещены, либо слабо представлены у Голикова. Это, например, относится к делу царевича Алексея и казни Монса.
