отсутствие какой-либо принципиальной разницы между характером Петра и Карла, но замечает: “Петр однако всем шв.<едским> подданным позволил выезд из России, удержав одного резидента, который и сам просился остаться на полгода” (Х,53). Мысль Пушкина ясна - подражание иностранцам, использование их на ответственных постах, сулило убытки государству. Как и в первом азовском походе, при взятии Нарвы: “Открылась измена. Бомбардирской капитан Гуморт, родом швед, бывший в одной роте 1-м капитаном с государем, ушел к неприятелю. Петр, огорченный сим случаем, всех шведск.<их> офицеров отослал внутрь России, наградив их чинами...” (Х,53). Пушкин подробно описывает вероломство Карла при пленении дивизии Головина. Иначе звучало из уст шведского короля и в общем-то справедливое обращение к народу: “Из Нарвы распустил он свои манифесты (3 дек.<абря> 1700 <года>), в коих возбужал он россиян к бунту противу царя, описывая его жестокости etc., обещая всем свою королевскую милость и грозясь в случае ослушания истребить все огнем и мечем. Но русские остались верны” (Х,55,56). И все же поведение Карла удивительно напоминало поведение самого Петра. Русский царь не только не прекратил общение с иностранцами: “Через свои манифесты приглашал он из Германии всяких мастеров и художников, пришельцы являлись толпами и были всюду употреблены” (Х,61), но и продолжил наступление на традиционные ценности своего народа, грозя ему казнями и кнутом. “В 1701 году учрежден Монастырский приказ (...) определив каждому монастырю оклад, оставя слуг монастырских самое малое число (слова Петра) (Х,61) (...) 16-го ноября скончался последний патриарх Адриян. Петр, отложив до удобнейшего времени избрание нового патриарха, определил митр.<ополита> ряз.<анского> Стефана Яворского к управлению церкви, повелев ничего важного без ведома государя не решать” (Х,62). Конечно, это привело к новым волнениям: “Ропот ужасно усилился. Появились подметные письма и пророчества, в коих государя называли анти-Христом, а народ призывали к бунту” (Х,62). Царь отреагировал на это странным
156
образом: “Петр запретил монахам иметь в келлиях бумагу и чернила -и настоятели должны были отвечать за тех, коим сие дозволяли. Типографщик Талицкий, обличенный в напечатании подметных писем, был казнен с своими соучастниками(?)” (Х,62). На этом фоне дико и страшно смотрелись забавы реформатора: “Свадьба шута царского Шанского. Насмешки над старыми обычаями etc.-Царя в старинном одеянии представлял к.<нязь> Ромодановский, Зотов - патриарха; царицу (в особой палате) жена Ив. Бутурлина. Петр был в числе морск.<их> офицеров” (Х,62). Здесь, по существу, и прерывается работа Пушкина над повторной переработкой “Истории Петра”.
Фрагмент тетради за “1703” год, опубликованный Анненковым, за неимением рукописи текста, трудно отнести определенно к какой-либо редакции. Смущает, правда, довольно необычное для всей рукописи, частое употребление Пушкиным эпитета Великий по отношению к Петру: “Посреди самого пылу войны, Петр Великий думал об основании гавани, которая открыла бы ход торговле с северо-западною Европою и сообщение с образованностию. Карл XII был на высоте своей славы; удержать завоеванные места, по мнению всей Европы, казалось невозможно. Но Петр Великий положил исполнить великое намерение и на острове, находящемся близь моря, на Неве, 16 мая заложил крепость С.-Петербург...”(Х,69). Есть тут и замечание о жестокости Петра: “Когда народ встречался с царем, то по древнему обычаю падал перед ним на колена. Петр Великий в Петербурге, коего грязные и болотистые улицы не были вымощены, запретил коленопреклонение, а как народ его не слушался, то Петр Великий запретил уже сне под жестоким наказанием, дабы, пишет Штелин, народ ради его не марался в грязи” (Х,69). Но оно кажется выдержано в духе первых глав старой редакции без иронии, сохраняющем несколько отстраненный исследовательский взгляд. То же самое можно сказать и об описании личного поведения Петра: “Петр всегда посещал корабельщиков на их судах. Они угощали его водкой, сыром и сухарями. Он обходился с ними дружески. Они являлись при его дворе, угощаемы
157
были за его столом (...) Их уважали и вероятно не любили” (Х,71)
В заключение можно сделать следующие выводы. В целом, если иметь в виду не политический, а мировоззренческий смысл пушкинской работы, образ Петра в ней, даже без учета структурных и текстологических особенностей рукописи, представлен нравственно слабым, а жизненный опыт реформатора - неудачным. С учетом же возможного существования двух редакций “Истории Петра” постепенные изменения, происходящие в пушкинской оценке личности царя, становятся более понятными и правданными. В отличии от Карамзина, в условиях жесткой политической цензуры, поэт не мог избрать путь открытого просвещения, и вынужден был выражать свое авторское отношение к происходящему в форме скрытой иронии, понятной наиболее образованным современникам.
158
Заключение
