В целом Пушкин видит в молодом царе смесь самых разнобразных человеческих качеств, способных вызвать замешательство: “Во время сего путешествия государь однажды в пьянстве выхватил шпагу противу Лефорта и просил потом у него прощения” (Х,34). Но в то же время: “Петр однажды в Сард.<аме> оттолкнул мальчика, который бросил в него гнилым яблоком, что Петр перенес терпеливо” (Х,35). Самостоятельность Петра вызывает уважение: “Иногда ходил закупать припасы на обед, и в отсутствии хозяйки сам готовил кушание. Он сделал себе кровать из своих рук и записался в цех плотников под именем Петра Михайлова” (Х,35). Любознательность царя впечатляет: во время путешествия “Петр выходил часто из коляски, обращая свое внимание на земледелие, срисовывал незнакомые орудия, расспрашивал и записывал” (Х,34). Но в любопытстве его была некоторая избыточность, всеядность: “Петр потом ездил в Амстерд.<ам>, где осмотрел купст-камеру, матем.<атические> инстр.<ументы” и мини-кабинеты, звериные и птичьи дворы (menageries), церкви, между коими очень полюбилась ему квакерская; в синагоге видел обрезание младенца; посетил он и зазорные дома (бордели) с их садами; видел 20 сиротских домов, дом сумасшедших; собрание ученых; слушал их диспуты” (Х,36). Петр - сторонник демократического поведения: “Лондон ему нравился, “потому что в нем богатые люди одеваются просто”” (Х,39). Но очевидно, что в стремлении к этой простоте, Петр не учитывает привычки и удобство других людей: “Увидевшись с датскою принцессою Анною, он подвинул ей стул и сел, сказав ей: “так нам будет покойнее”” (Х,39).
“Деятельной, веселой и странной” назовет поэт молодость Петра. Намерения его высоки: ““Мы, последуя слову божию (писал, он к патриарху от 10 сент.<ября>), бывшему к праотцу Адаму, трудимся; что чиним не от нужды, но доброго ради приобретения
152
морского пути, дабы искусяся совершенно, могли возвратиться и противу врагов имени Иисуса Христа победителями, благодатию его, быть” (X, 35). Однако Пушкин не без иронии замечает как царь исполняет свои государственные обязанности: “Получив известие, что в Польше произошли смятения в пользу принца Кости, Петр из плотнического сарая послал повеления войску своему двинуться на помочь Августу” (Х,37). Анализируя эти и другие страницы из новой редакции “Истории Петра”, не надо забывать, что Пушкин писал их не только с оглядкой на цензуру, но и для читателей, уже знакомых с его “Стансами” и главами романа “Арап Петра Великого”. Переход к новому пониманию Петра следовало объяснить. То, что поэт говорил открытым текстом в первом черновике, называя реформатора “протестантом царем”, сначала присутствует лишь в форме намека. Но уже с третьей тетради Пушкин все чаще начинает употреблять прямые характеристики деятельности Петра. Так усмирение стрелецкого бунта, из-за которого царь прервал свое путешествие, поэт называет “ужастным предприятием” (Х,42). Вспомним, что ранее “страшным делом” Пушкин называл только убийство царевича Алексея. Совсем недвусмысленно звучит следующая фраза: “Начались казни.........Лефорт старался укротить рассвирепевшего царя” (Х,42,43).
Особое внимание Пушкин уделяет внутренним преобразованиям Петра. Одной фразой поэт говорит о своем отношении к истинному характеру проводимых реформ: “Он являлся на улице с одним или тремя денщиками, скачущими за ним” (Х,43). Пушкин намеренно опускает обязательное дополнение - за быстро идущим царем. Денщики скакали, потому что на самом деле скакал и царь, а не двигался семимильными шагами, как принято думать. В результате: “Бояре принуждены были распустить своих дворовых. Сии разжиревшие тунеядцы разбрелись, впали в бедность и распутство. Петр, обещая им ненаказанность, призвал их в службу (...) Петр обнародовал, чтоб никто не надеялся на свою породу, а доставал бы чины службою и собственным достоинством” (Х,43,44). Утилитарный характер политики Петра
153
