Перед поэтом стояла невероятно сложная задача: пройти цензуру, показать губительные последствия петровских реформ, не дискредитировав при этом саму идею просвещения. Пушкин не был сторонником жесткого ограничения иностранного влияния, тем более культурного, и в этом смысле Петр двигался как бы в правильном направление, но именно в этом “как бы” и заключалась вся проблема. Царь, перенимая западную модель государства, разрушал культурное своеобразие собственной страны. Речь шла уже не о каком-то влиянии, а о насильственном изменении основных принципов существования целого народа: “Скоро намерение государя сделалось известно его подданным и произвело общий ужас и негодование (...) Народ жадно слушал сии толкования и злобился на иноземцев, почитая их развратниками молодого царя. Отцы сыновей, отправляемых в чужие края, страшились и печалились. Науки и художества казались дворянам недостойным упражнением. Вскоре обнаружился заговор, коего Петр едва не сделался жертвою” (Х,30). Любопытно, что Пушкин не скрывает участие в нем своего дальнего родственника, тем самым давая понять, что принимает на себя часть ответственности за исторический поступок предка: “Окольничий Алекс.<ей> Соковнин, стольник Фед.<ор> Пушкин и стрелецкий полковн.<ик> Цыклер сговорились убить государя на пожаре 22 янв.<аря> 1697” (Х,31).
Как уже было сказано, поэт очень высоко ценил личность человека, способного к милосердию. Иначе ведет себя молодой царь: “Петр во время суда занемог горячкою; многочисленные друзья и родственники преступников хотели воспользоваться положением государя для испрошения им помилования - (9 челов.). Но Петр был не преклонен; слабым, умирающим голосом отказал он просьбе и сказал:
150
надеюсь более угодить богу правосудием, нежели потворством” (Х,32). Ирония Пушкина станет понятна, если вспомнить, как на самом деле, по описанию поэта, умирал самодержец. К тому же Петр говорит о правосудии, которое для христианина всегда связано с судом Божьим, а что действительно в силах самого верующего - милосердие - называет потворством. От этой неразборчивости милость Петра теряет духовный смысл и принимает чисто утилитарный характер: “При сем случае Голик.<ов> рассказывает анекдот о царском лекаре Тирмонде, в запальчивости убившем слугу своего и прощенном у государя с условием тем, чтоб он утешил и обеспечил жену и детей убитого” (Х,32). То, что Петр приравнивает покаяние убийцы к откупу, для Пушкина является верным знаком нехристианского поведения реформатора. К тому же за примером не надо было далеко ходить: “Князю Ромодановскому дан титул кесаря и величества, и Петр относился к нему, как подданный к государю...” (Х,32). Здесь тоже присутствует ирония, впрочем, как и во всем описании первого заграничного путешествия Петра. Царь придумал для себя “сказочное” приключение и был очень раздосадован тем, что не все шло по его замыслу: “Королю дано было предварительное известие о путешествии (через шв.<едского> резидента Книпер Крона) государя с требованием безопасного проезда без церемоний, подобаемых его сану. Шведский двор принял слова сии в буквальном смысле и, когда посольство вступило в шв.<едские> владения, то оное принято было простым дворянством...”(Х,32,33). Тогда “Петр, оставя посольство (...) в опасное время оттепели [тайно выехал] в Курляндию и в Митаве дождался своего посольства, которое и бы<ло> с великою честию принято” (Х,33). Не очень-то хотелось самодержцу быть рядовым дворянином, но игра в эту роль ему льстила: “ Курф.<ирст> слушал, стоя без шляпы, и спросил их о здравии государя (стоявшего от него в нескольких шагах). Послы отвечали, что оставили его в Москве в добром здравии” (Х,34). Конечно, князь знал, перед кем снимает шляпу, но делал это в ущерб своему званию, за что Петр и полюбил его. “Но в Ганновре был недоволен приемом. Петр зато
151
никогда не любил бывшего курф.<ирста>, а в последствии английского короля Георгия 1” (Х,34).
