О казни пятерых руководителей движения декабристов Пушкин узнал также не в середине 20-х чисел июля 1826 года, а 19-го, сразу по приезде в Псков. Казнь происходила 13-го. 15-го в официальной газете «Русский инвалид» был опубликован манифест, извещавший об окончании деятельности Верховного уголовного суда и о том, что «преступники восприяли достойную их казнь». Не позднее чем через 2–3 дня содержание манифеста должно было достичь Пскова – почта доставила газету, приехали из Петербурга частные лица и специальные курьеры, постоянно курсировавшие между двумя городами. 17-го сообщение о казни появилось в «Северной пчеле». Находившийся в Ревеле П. А. Вяземский узнал о трагических событиях в тот же день, 17-го. Напомним, что о смерти Александра I в Михайловском стало известно через 3–4 дня после того, как сообщение пришло в Петербург, и на второй день после официального извещения в «Русском инвалиде». Когда Пушкин с Языковым 19-го приехали в Псков, там, несомненно, уже обо всем знали. Не могли не знать – и Назимовы, и Набоковы, не говоря уж об Адеркасе. Не мог не узнать в тот же день и Пушкин. А вскоре, вероятно, слушал рассказы очевидцев: казнь была публичная, и страшные обстоятельства ее тотчас стали известны всей стране (среди очевидцев, кстати сказать, находился В. П. Пальчиков).
По всей вероятности, обе части шифрованной записи имеют отношение к казни руководителей декабристов. В момент тяжелых раздумий Пушкин написал: «Усл. о см.» – и проставил дату, когда делал запись, – 25; затем повторил то же в более полном виде: «У. о с. Р. П. М. К. Б.» – и уточнил дату записи: 24 (именно в этот день он вернулся из Пскова). Точно так же потом, повторяя, будет поэт рисовать виселицу с пятью повешенными и писать: «И я бы мог», «И я бы мог, как шут»…
Страшные события 13 июля 1826 года потрясли его.
Что бы ни делал Пушкин, вернувшись из Пскова в Михайловское, о чем бы ни писал, на всем лежит печать трагизма. Его мысли постоянно возвращались к судьбе повешенных и сосланных.
«…Повешенные повешены; но каторга 120 друзей, братьев, товарищей ужасна», – писал он Вяземскому 14 августа. Его тревожили слухи, что находившийся за границей Николай Иванович Тургенев, заочно приговоренный к смертной казни, – тот самый «хромой Тургенев», который учил его, юношу, любить свободу и ненавидеть рабство, – выдан по настоянию царя английским правительством и привезен в Россию. «Правда ли, что Николая Тургенева привезли на корабле в Петербург? – спрашивает Пушкин Вяземского и добавляет: – Вот каково море наше хваленое!..» И на присланное ему стихотворение Вяземского «Море» отвечает такими стихами:
Это был первый поэтический отклик Пушкина на декабрьские события.
Вяземский упрекал Пушкина в сухости и холодности его прошения, посланного на имя царя. Пушкин отвечал на это: «Ты находишь письмо мое холодным и сухим. Иначе и быть невозможно. Благо написано. Теперь у меня перо не повернулось бы».
А между тем прошение Пушкина, следуя по инстанциям, дошло наконец и до пребывавшего в Москве царя. Последовало повеление: «Пушкина призвать сюда. Для сопровождения его командировать фельдъегеря. Пушкину позволяется ехать в своем экипаже свободно, под надзором фельдъегеря, но не в виде арестанта. Пушкину прибыть прямо ко мне. Писать о сем псковскому гражданскому губернатору. 28 августа»[264].
«…Свободно, под надзором фельдъегеря, но не в виде арестанта». В этой замысловатой фразе была сформулирована вся система поведения властей по отношению к Пушкину, которой отныне будет придерживаться царь. С той разницей, что фельдъегеря заменит шеф жандармов Бенкендорф…
Через три дня было отправлено с фельдъегерем в Псков губернатору соответствующее секретное предписание, подписанное начальником Главного штаба Дибичем.
Фельдъегерские тройки мчались без промедления – для подобных случаев на почтовых станциях держали наготове лучших лошадей. Предписание было доставлено в Псков 3 сентября. А в ночь с 3-го на 4-е в Михайловское прискакал нарочный и вручил Пушкину письмо от Адеркаса.
«Милостивый государь мой Александр Сергеевич! – говорилось в письме. – Сей час получил я прямо из Москвы с нарочным фельдъегерем высочайшее разрешение по всеподданнейшему прошению вашему, – с коего копию при сем прилагаю. – Я не отправляю к вам фельдъегеря, который остается здесь до прибытия вашего, прошу вас поспешить приехать сюда и прибыть ко мне. С совершенным почтением и преданностью пребыть честь имею: Милостивого государя моего
