Автобиографизм «русалочного» сюжета для Набокова был не пушкинским, но глубоко личным, хотя и опосредованным, осложненным генеральными в творчестве писателя мотивами, можно сказать даже – силовыми линиями его поэзии прежде всего.
Хотя, в согласии с Пушкиным, заключительная сцена «Русалки», созданная Набоковым, прикреплена к днепровскому берегу, лирическим ее лейтмотивом, несомненно, служат детские и юношеские воспоминания о фамильном имении Рождествено, о протекающей там реке Оредеже. Позднее в русской версии воспоминаний, которым было дано название «Другие берега» (ср. у Пушкина: «Невольно к этим грустным берегам / Меня влечет неведомая сила»; VII, 212), именно в русалочьем обличий была запечатлена память о первых, детских пробуждениях любви. Набоков признается: «(…) на несколько лет потеря родины оставалась для меня равнозначной потере возлюбленной» (4, 268). И случайно ли здесь же двум девочкам, пробудившим первое чувство любви, приданы русалочьи очертания? Первой из них, однолетке, дочери кучера в мемуарах дано значимое имя Поленька: «воплощая и rus и Русь» (4, 254),[418] «она была первой, имевшей колдовскую способность накипанием света и сладости прожигать сон (…) насквозь (а достигала она этого тем, что не давала погаснуть улыбке)» (4, 255). Однажды мемуаристу привелось подсмотреть ее купание, «русалочное воплощение ее жалостной красоты» (4, 255). Возможно, именно это впечатление было преобразовано в юношеской балладе Набокова «Русалка» (1919). В стихотворении «Лилит»,[419] написанном, по авторскому признанию, в конце 1920-х годов, детское воспоминание будет запечатлено конкретнее:
Случайно ли здесь говорится о дочке мельника (в «Других берегах» она – «дочь кучера»)? Это, кажется, предвещает заключительную сцену к «Русалке». А в самой этой сцене сохранена «колдовская способность» Поли, ее негаснущая улыбка:
Следует особо подчеркнуть, что в противовес пушкинской трактовке («(…) я каждый день / О мщеньи помышляю… / И ныне, кажется, мой час настал…»; VII, 211), мотив мщения в окончательной редакции сцены Набоковым снят. По-видимому, именно в этом смысле он утверждал:
Конец, который я придумал, идеально соответствует традиционным концовкам русских сказок о русалках и феях, – смотрите, например «Русалку» Лермонтова или поэму «Русалка» А. К. Толстого и т. п.[422]
Второй девочке в «Других берегах» дано имя Тамара. Ей будет посвящена книга еще гимназических стихов Набокова (1916). Писатель с ней встретится также в родовом имении:
Мы забирались очень далеко, в леса за Рождествено, в мшистую глубину бора, и купались в заветном затоне, и клялись в вечной любви, и собирали кольцовские цветы для венков, которые она, как всякая русская русалочка, так хорошо умела сплетать (…) (4, 265).
Здесь недаром вспомнилась кольцовская «Песнь русалки»:
В самой же первой книге стихов, большинство которых «о разлуках и утратах», героиня постоянно вспоминается на фоне водного пейзажа (Оредеж, Нева, взморье): «Почти недвижна наша лодка…»; «Ты помнишь этот день? Природа, умирая…»; «Под вечной дрожью осин у реки…»; «У дворцов Невы я брожу, не рад…»; «Играют камни алой краской…»; «Я помню, что были томительно-сладки…»; «Ивы тихо плакали… В озеро туманное…»; «Я плакал без горя; ты вдаль загляделась…».[424] И образ этот постоянно будет возникать в зрелых стихах Набокова как воспоминание о покинутой родине:[425]
