Если балы и маскарады в доме Энгельгардта и театральные маскарады могли посещать не только лица избранного столичного общества, но любой «благовоспитанный» петербуржец, у которого было в кармане 10 рублей, чтобы заплатить за вход, то балы во дворцах знати либо иностранных послов собирали только людей высшего света.
Балы в петербургском свете давались круглый год, кроме Великого поста. Но главным бальным сезоном являлась зима. Помимо концертов и театра, балы и маскарады были излюбленным развлечением привилегированной петербургской публики.
Дом, в котором давался бал, ярко освещали и внутри, и снаружи.
Это картина бала из первой главы «Евгения Онегина».
В. П. Шереметева, приехавшая из провинции в Петербург в середине 1820-х годов, так описывает в своем дневнике великосветский бал: «Собралось все, что было изящного, важного, в бальных нарядах, все фрейлины и дамы при знаках, почти все причесаны с цветами и с marabout[16] на голове. Платья из розового или малинового крепа на атласе, платья петинетовые тоже на атласе, платья белые креповые на перкале[17] с цветочными гарнитурами; много бриллиантов, и эффект модных дам — это бриллиантовые аграфы или изумрудные или из других камней. Это большая пряжка с панданами[18], которую кладут на середине груди, что очень хорошо выходит; потом волосы сзади собирают вокруг большой буклей, а в середине они также перевязываются пряжкой. Это очень красиво. Танцевали английский вальс… Потом котильон… После ужина тотчас же начали танцевать; мазурка с более чем 20 парами и потом галоп… Когда вернулись домой, было 4 часа».
В 1830-е годы великосветских балов было еще больше и отличались они еще большей пышностью, роскошью.
О зиме 1831–32 года А. О. Смирнова вспоминала: «В ту зиму не было конца вечерам и балам: танцевали у графини Лаваль, у Сухозанетши, у графини Разумовской и в Аничковом дважды в неделю. На масленой танцевали с утра декольте и в коротких рукавах, ездили в пошевнях на Елагин, где катались с горы в больших дилижансах, как их называли. Мужики в красных рубахах правили».
Богата великосветскими балами была и зима 1833–34 года. В письмах высшего круга петербуржцев то и дело читаем: «В свете столько балов, город полон иностранцев, послов и принцев крови…», «Во всю зиму в Петербурге только и делают, что танцуют…», «Только и разговоров что о праздниках и балах…»
«Ну уж и масленица. Всякий день балы, — писал брату в Москву петербургский почт-директор К. Я. Булгаков в феврале 1834 года. — Сегодня у Шуваловых, завтра у Лазаревых, и французские артисты дают маскарад в пользу какой-то вдовы, на который также много собираются; в среду у австрийского посла, в пятницу у кн. Волконского, в субботу детский маскарад во дворце, а в воскресенье готовят маленький бал в Аничковом дворце, так как кн. Кочубей еще не здорова и не может дать обыкновенного своего танцевального дня».
А 6 марта Пушкин писал в дневнике: «Слава Богу! Масленица кончилась, а с нею и балы. Описание последнего дня Масленицы (4-го мар.) — дает понятие о прочих. Избранные званы были во дворец на бал утренний, к половине первого. Другие на вечерний, к половине девятого. Я приехал в 9. Танцевали мазурку, коей оканчивался утренний бал. Дамы съезжались, а те, которые были с утра во дворце, переменяли свой наряд. Была пропасть недовольных: те, которые званы были на вечер, завидовали утренним счастливцам. Приглашения были разосланы кое-как и по списку балов князя Кочубея; таким образом ни Кочубей, ни его семейство, ни его приближенные не были приглашены, потому что их имена в списке не стояли. Все это кончилось тем, что жена моя выкинула. Вот до чего доплясалась».
