Весь полицейский аппарат столицы был поднят на ноги. Переодетые агенты шныряли по улицам, прислушивались к разговорам, толкались на перевозах у рек и каналов, на площадях. Собирая сведения, часами парились в банях. Проникали и в казармы. И доносили: слышно от измайловцев, что солдаты Преображенского полка выходят из повиновения и бунтуют против начальников; преображенцы же толкуют, что в Павловском, Гренадерском и Егерском полках неспокойно.
Волнение росло. Среди солдат появились агитаторы.
Рядовой Егерского полка Гущеваров говорил, что «семеновцам за поступок их ничего не будет, да и быть не может, чтобы за одного им несносного человека, варвара Шварца, променяли целый полк; за них вступится великий князь цесаревич и дело их решит, а коли не вступится, то вся гвардия взбунтуется и сделает революцию».
«Где справедливость и моления 1812 года? Все забыто, послуги наши» — так говорил писарь Измайловского полка.
Властями были приняты строжайшие меры для охраны города. Даже ночью в канцелярию генерал-губернатора приходили с сообщениями квартальные, приезжали с донесениями частные приставы, раза два в ночь являлся петербургский обер-полицмейстер Горголи. Во все концы города отправляли курьеров. «Тревога была страшная», — вспоминал Ф. Н. Глинка.
Через несколько дней после восстания семеновцев к министру внутренних дел графу Кочубею приглашен был для беседы статский советник Каразин, предупреждавший в своих доносах правительство о близости революции. Эту беседу Кочубей записал. Вот отрывки из нее:
«— Скажите, неужель впрямь видите вы ту опасность, о коей изъясняетесь?
— Несомненно. Опасность предстоит величайшая… Все жалуются. Правительство не уважается. Надобно послушать здешнюю молодежь. Она заражена самым дурным духом. Солдаты, возвратившиеся из-за границы, а наипаче служившие в корпусе, во Франции находившемся, возвратились с мыслями совсем новыми и распространяли оные при переходе своем или на местах, где они квартируют…
— Полагаете ли вы, что могут быть между солдатами люди, кои решились бы распоряжаться в виде начальников при каком-либо возмущении?
— Кто знает! Между солдатами есть люди весьма умные, знающие грамоту… Они так, как и все, читают журналы, газеты и проч.».
В заключение Каразин сообщил, что в городе все сочувствуют семеновцам и считают строгость, тут употребленную, «слишком великою».
Говорили, что царь узнал о восстании Семеновского полка от австрийского канцлера Меттерниха: они оба находились на конгрессе в Лайбахе.
— Все ли у вас спокойно, государь? — спросил Меттерних Александра. — По частным сведениям, вчера вечером полученным, один из ваших гвардейских полков взбунтовался, а именно Семеновский.
— Не верьте, — будто бы ответил царь. — Это сущая ложь; это мой любимый полк.
Получив донесение из Петербурга, Александр пришел в ярость.
Бунт в его личной гвардии, в гвардии главного блюстителя порядка в Европе, главного охранителя всеобщего спокойствия… Что сообщат в свои столицы иностранные послы? Что скажет Европа?
Александру очень хотелось доказать, что виноваты во всем штатские «крикуны» и «либералисты», что это они совратили солдат. Но «крикунов» не обнаружили. Пришлось признать, что солдаты действовали самостоятельно, что в армии неспокойно, что опора трона — армия — выходит из повиновения. Это было страшно, это было симптоматично. Александр решил примерно проучить непокорный полк. Восьмерых «зачинщиков» по приказу царя прогнали сквозь строй — шесть раз через батальон, — что было равносильно смертной казни. Около 600 солдат приговорили к наказанию шпицрутенами и плетьми. Остальных после долгих месяцев заключения отправили в отдаленные армейские части — кого в Сибирский корпус, кого на Кавказ. Туда же перевели и многих офицеров-семеновцев.
Так надеялся Александр I истребить в гвардии дух мятежа. Но получилось обратное. «Не кто другой, как он сам, заразил всю армию, разослав в ее недра семеновцев», — сетовал великий князь Константин Павлович на недальновидность своего старшего брата.
Будущие руководители тайного Южного общества декабристов С. И. Муравьев-Апостол и М. П. Бестужев-Рюмин попали на Украину из Семеновского полка. Среди солдат восставшего в конце 1825 года Черниговского полка также было немало семеновцев.
