Рабский навык слепого, бездумного, механического повиновения порою оборачивался против тех, кто его насаждал. П. А. Вяземский передает характерный анекдот: «На Каменном острову Александр Павлович заметил на дереве лимон необычной величины. Он приказал принести его к нему, как скоро он спадет с дерева. Разумеется, по излишнему усердию приставили к нему особый надзор, и наблюдение за лимоном перешло на долю и на ответственность дежурному офицеру при карауле. Нечего и говорить, что государь ничего не знал об устройстве этого обсервационного отряда. Наконец роковой час пробил: лимон свалился. Приносят его к дежурному офицеру. Это было далеко за полночь. Офицер, верный долгу и присяге своей, идет прямо в комнаты государя. Государь уже почивал в постели своей. Офицер приказывает камердинеру разбудить его. Офицера призывают в спальню. „Что случилось? — спрашивает государь, — не пожар ли?“ — „Нет, благодаря Богу о пожаре ничего не слыхать. А я принес вашему величеству лимон“. — „Какой лимон?“ — „Да тот, за которым ваше величество повелели иметь особое и строжайшее наблюдение“. Тут государь вспомнил и понял, в чем дело. Александр Павлович был отменно вежлив, но, вместе с тем, иногда очень нетерпелив и вспыльчив. Можно предположить, как он спросонья отблагодарил усердного офицера…»
Между тем основной обязанностью императорской гвардии в ту эпоху была именно «обсервационная» и сторожевая служба. Гвардии надлежало охранять — императорские фрукты, самого императора и его семейство, его министров, его резиденцию и столицу, охранять существующий порядок вещей. Гвардию готовили для несения полицейской, карательной службы и внутри страны, и за ее границами.
Раз в 7–10 дней каждый из расквартированных в Петербурге гвардейских полков «заступал в караул». Караульных постов было множество. Караулы назначали на главные гауптвахты в Зимнем дворце и в Петропавловской крепости, на Сенатскую площадь, в Аничков дворец, в Арсенал, в губернские присутственные места, в Ассигнационный банк, в Воспитательный дом, на Сенную площадь… Разводы караулов, за которыми наблюдало высшее начальство, происходили «с церемонией».
Главным, что требовалось от гвардии в целом и от каждого солдата в отдельности, было послушание. Беспрекословное, бездумное, совершенно механическое подчинение любому приказу. Того же требовали от офицеров. «Служба в гвардии стала для меня несносна», — писал И. Д. Якушкин.
Дерзкий критик самодержавия, лифляндский дворянин фон Бок в посланной Александру I записке утверждал: «Парад есть торжество ничтожества, — и всякий воин, перед которым пришлось потупить взор в день сражения, становится манекеном на параде, в то время как император кажется божеством, которое одно только думает и управляет…»
Парады устраивали по различным поводам — в день рождения императора и императрицы, на Крещение, в годовщину вступления русских войск в Париж, по случаю приезда иностранных монархов…
Бывали они грандиозны: на Марсовом поле или на Дворцовой площади выстраивали 20–30 тысяч солдат — пехоту, конницу и артиллерию. Придерживались определенного распорядка: сперва — торжественный молебен, затем — преклонение знамен, бой барабанов, «музыка всех полков и трубы кавалерии», церемониальный марш. И зимой солдаты маршировали на смотрах и парадах в одних мундирах. Если было более 10 градусов мороза, то к месту парада следовали в шинелях, а затем снимали их и складывали позади фронта.
Парады привлекали множество зрителей. Один из петербургских жителей писал: «Кто станет отрицать, что военные эволюции, как ни механическими нашей гражданской философии кажутся, пленительны; что это многолюдство, составляющее правильные фигуры, движущиеся, переменяющиеся одна в другую по одному мановению как бы волшебным образом, что эта приятная и блестящая пестрота среди единообразия занимает взор необыкновенно, как звук музыки и гром пушек — слух».
Шестого октября 1831 года на Марсовом поле по приказу Николая I был устроен грандиозный парад. «Смотр и вся церемония были прекрасны, — писал царь в Варшаву фельдмаршалу Паскевичу, — войска было 19 000 при 84 орудиях, погода прекрасная и вид чрезвычайный». Чтобы увековечить этот парад, Николай поручил художнику Г. Г. Чернецову изобразить его на полотне. Так родилась картина «Парад на Царицыном лугу», где кроме массы войск — конных и пеших — художник представил и «весь Петербург», целую портретную галерею — 223 человека. И все списаны с натуры. Среди прочих — писатели: Крылов, Жуковский, Гнедич, Пушкин. На подготовительном карандашном рисунке Чернецов сделал надпись: «Александр Сергеевич Пушкин. Рисовано с натуры 1832 года, апреля 15-го. Ростом 2 арш. 5 верш. с половиной» (то есть 166,5 сантиметра).
Для Пушкина парады были не только великолепным зрелищем, но прежде всего напоминанием о военной славе России:
