Вот она, передо мной, кажется, что это она за мной наблюдает. Мать сидит на пляже из черной гальки, под грозовым небом, и все ее внимание сконцентрировано на горизонте, как если бы она ждала мужа-моряка, ушедшего в плавание. Мама не очень постарела, во всяком случае не так, как я предполагала, глядя в телевизор. Если только живописец не омолодил ее внешность.
Я изучаю картину досконально, словно на выходе меня будут с пристрастием допрашивать о каждой детали, а холст вот-вот самоуничтожится. Она кажется такой реальной. Похоже, я бы даже не удивилась, если бы нарисованная женщина встала, перешагнула через раму и оказалась рядом со мной, среди книжных стопок.
У меня внезапно кружится голова, перед глазами мелькают черные точки. Даже не глядя на нее, я еле-еле выговариваю слова благодарности Амели, которая стоит рядом, выбегаю из помещения, быстро обхожу зал и оказываюсь на ступеньках входной двери. И наконец могу дышать.
Мне надо подумать обо всем, что только что произошло, но мой мозг отключился, как будто у него выключили питание. Меня догоняет Тимоте со сложенным листком в руке и молча садится рядом.
– По крайней мере, теперь я уверена, – выдыхаю я, чтобы прервать молчание.
Он кладет руку на мое колено, но я неожиданно ее сбрасываю. Я пришла в себя, поэтому вспоминаю странное поведение Тима и оно не дает мне покоя.
– Ты можешь все объяснить?
Он наклоняет голову.
– Не хочешь найти более подходящий уголок для беседы?
– Все так серьезно? – спрашиваю я, безуспешно пытаясь понять, что же такое он умудрился скрыть от меня.
– Я сейчас, – отвечает Тим, игнорируя мой вопрос. – Позволь только попрощаться с Амели перед отъездом.
Я киваю, надеясь, что эти несколько мгновений рассеют туман, охвативший мои мысли. С тяжестью на душе я встаю и иду к машине.
Дорогу в Санта Севера, на ближайший к Лури пляж, мы совершаем в почти священном молчании. Я пытаюсь собрать вместе обрывки разговоров, знаки, которые я могла пропустить.
Мы молча выходим из машины и садимся на гальку.
– Мне очень жаль, – начинает Тимоте.
– А конкретнее?
– Жаль, что я сознательно скрыл от тебя информацию.
– Опять не понимаю, Тим. Какую информацию?
– Ладно. Было…
– Пожалуйста, без вранья, – командую я холодно.
Он кусает губы и подходит ко мне ближе.
– Обещаю. Ну вот. Я смог договориться, чтобы нас пустили на эту выставку, но пришлось подергать за ниточки, за которые не следовало дергать.
– Пока понятнее не стало.
Тим чуть наклоняется ко мне.
– Ладно. Ты помнишь Мари-Лин? Я сказал тебе, что знаю ее по работе в галерее, торгующей предметами искусства, но это не вся правда. На самом деле я познакомился с ней в ассоциации волонтеров, занимающихся пропавшими людьми и помощью их семьям.
– Но… Каким образом?
– Я сам волонтер.
Мне нужно пару секунд, чтобы закрыть рот и прийти в себя. Нога Тимоте нервно отбивает по гальке воображаемый ритм.
– И давно?
– Шесть лет, но это не самое главное.
Я безуспешно пытаюсь не эмоционировать и как можно суше говорю:
– Не самое главное? Что еще ты скрыл от меня? У тебя трое незаконных детей, ты работаешь на ЦРУ? Ты выращиваешь в гараже карликовых панд на продажу?
Несмотря на серьезность спора, он не может сдержать смех.
– Нет, самое главное, на что ты можешь серьезно обидеться – это то, что я знал имя художника, который написал этот портрет, еще до нашего приземления в Бастии. Это благодаря Виржини, коллеге, которая не смогла сегодня приехать и из-за которой получился весь утренний переполох.
– Это невозможно. Ты шутишь, правда? Скажи, что ты пошутил! Слушай, мы же ходили в мастерские, показывали фотографию… это все была ложь? Ты знаешь, где моя мать?
Он поднимает руки вверх, пытаясь отстоять свою невиновность.
– Я ничего не знаю, клянусь. Но у меня были контакты агента художника. Я планировал подсунуть его тебе сегодня, но встреча прошла не совсем так, как было запланировано.
– Как ты собирался это сделать? Выходит, ты разработал сценарий, даже не подумав обо мне и моих чувствах?
Вне себя я вскакиваю и в бешенстве бросаю камень в море. Он тонет, не подпрыгнув ни разу.
– Марго, я ничего не планировал. Ну, кроме этого визита, ведь иначе ты никогда бы не увидела портрет. Я понимаю, тебе нужно время, чтобы переварить все новости, поэтому не хотел перегружать тебя эмоционально. Отсюда и моя попытка немного замедлить ход событий. Продвигаться вперед… аккуратно. Но сейчас у нас с тобой одинаковая информация.
– Вовсе нет, – возмущаюсь я с горечью в голосе. – Я не понимаю, когда ты вдруг вообразил, что это была хорошая идея – сделать так, чтобы мы теряли драгоценное время.
– Мне казалось…
– И что же тебе там казалось?
Тимоте сглатывает.
– Ладно… это же как история с тем фургоном. Это не потеря времени, а наоборот. Я считал, что нам необходимо двигаться с твоей скоростью. Чтобы я не подносил тебе ответы на блюдечке. К тому же с профессиональной точки зрения у меня нет никакого права мешать личное с общественным, это вопрос этики. У меня нет доступа к делу Натали, я ее не искал, потому что в противном случае стал бы заинтересованным лицом. Тем более она запретила давать свой адрес.
