Это хорошо. Я ведь тоже уединилась в коридоре. Я представляю, как он садится на краешек стула, как опирается на подлокотник, нервно ждет продолжения разговора, готовый немедленно запрыгнуть в машину, в катер и помчаться мне навстречу. Я вот-вот нарушу его покой и ужасно злюсь на себя, поэтому откашливаюсь, прежде чем сорвать успокаивающую повязку с раны.
– В общем, все объяснять в подробностях сейчас некогда, поэтому я скажу сразу. Мы с Тимом нашли… мамины следы. Не ее самой, пока. Но я знаю, что она жила в деревне Нонца, и я сейчас здесь. Она оставила дневник, который мне передали через Тимоте.
Воцаряется тишина. Сбитое дыхание. Острые переживания.
– Марго… Боже мой. Как ты?
– Слегка в шоке, но справляюсь. А ты?
– Я… Ты правильно сделала, что предложила мне сесть, – пытается он шутить, но в его голове слышно волнение. – Ты прочла эту тетрадь?
– Я начала, но решила тебя предупредить, прежде чем продолжить или прекратить.
Новый вздох на том конце провода. Я представляю себе в подробностях позу, в которой сидит мой отец, согнувшись пополам.
– Ты знаешь, где она?
– Еще нет. Я видела дом, в котором она жила, и картину, которую, скорее всего, она и написала. Помнишь картину в моей комнате, с камешками? Здесь почти такая же.
Никакой реакции. Мне трудно представить, какие мысли бродят сейчас в его голове. Как будто я подсунула отцу последний кусочек пазла, а он никак не может его схватить, чтобы вставить в дыру.
– Я прочла пару-тройку страниц, но там еще много, – продолжаю я. – Как раз позвонила тебе, чтобы узнать не хочешь ли ты, чтобы я привезла тетрадь тебе, и ты познакомился с записями первый.
На другом конце провода по-прежнему царит тишина, прерываемая всхлипами, душащими моего отца. Я стараюсь не торопить его, пусть он переварит новости.
– Я думаю, что ты должна прочесть первой, Марго.
– Но…
– Никаких «но», даже никаких «а если вдруг», – останавливает он меня со слабым смешком. – Конечно, исчезновение твоей матери опустошило меня, но на самом деле больше всех пострадала ты, зайчонок. И если в этой тетради можно найти что-то, что облегчит твои переживания, то ты должна сама это найти. Только если ты совсем не можешь, тогда я, конечно, возьму это на себя.
Я замолкаю, чтобы в свою очередь переварить все, что он мне сказал.
– Ты правда думаешь, что я пострадала сильнее всех?
– Конкурса на самое большое страдание никто пока не проводил, но это очевидно. Конечно, вначале мне все это казалось невыносимым, но только благодаря тебе я смог вновь стать собой. А когда мы узнали, что она ушла по своей воле… когда мужчину бросают, это ужасно, особенно в подобных обстоятельствах. Но мама у человека одна. Я все-таки был взрослым, а ты росла без матери, в неведении, с бесплодными надеждами, и еще защищала нас с Селией, продолжая это делать до сих пор…
Я всхлипываю, стараясь сделать это незаметно. Выходит, он тоже думает, что я слишком занята их благополучием и принесла себя в жертву. Это совпадает со словами Тимоте и Селии, и выходит, мне надо как следует об этом поразмыслить после возвращения.
– Тогда я прочту, а потом привезу тебе. Я позвоню, если найду что-то, что приведет меня непосредственно к ней.
– Отлично, – вздыхает папа. – Не сомневайся. Если я могу помочь… В любом случае, меня успокаивает, что Тимоте рядом с тобой.
Я поворачиваюсь к другу, который не выпускает меня из зоны своего внимания, готовый вмешаться, если я покажу признаки слабости, и улыбаюсь ему.
– Спасибо, папа. А что касается дневника, я хотела спросить… В самом начале мама упоминает, что она чувствовала себя обязанной бежать, как если бы некая невидимая сила ее толкала наружу. В этих словах ощущается глубокое страдание, что-то типа сильного выгорания или депрессии… Мы об этом еще говорили, разве нет?
– Упоминали, да. Не так, как сейчас, но… ты думаешь, что это могло быть причиной ее побега?
– Есть такая вероятность. Она пишет, что уже пропадала. Тебе это о чем-то говорит?
Кажется, папа снова задумался.
– У нее были периоды, когда она казалась ментально более хрупкой. Чаще всего потому, что страдала ужасными мигренями, из-за которых вынуждена была лежать в темноте, и это сказывалось на настроении. Лекарства не помогали, врачи провели самые разные исследования, но никто так и не нашел, как облегчить боль.
– Я помню…
– Пока мы говорили, я кое-что вспомнил.
– Что?
– Это было очень давно и, возможно, никак не относится к делу, но когда я встретил Натали, ей только что исполнилось восемнадцать и она жила в каком-то общежитии с друзьями. Когда она рассказывала об этом, я представлял что-то типа сквота. Она утверждала, что эти люди подобрали ее после смерти матери и что она там чувствовала себя лучше, чем в приюте.
– Она жила в приюте?
– Видимо, да, но я не уверен. Она говорила, что предпочитает оставить прошлое в прошлом, чтобы сосредоточиться на будущем. Твоя мать всегда была борцом! Есть, правда, одна вещь, которую я узнал, но не рассказал тебе, потому что… ну, это ничего не значит…
– Ты это о чем?
