— Какой же он раб, Сибилла? – вступился за хозяина заведения неожиданно очнувшийся Полибий. – Волею неукротимого Градивуса славный Телеф честно заработал свободу своим мечом. Расскажи-ка ей, как храбро ты дрался, когда был гладиатором, – обратился он к Телефу и снова уронил голову на стол.
— Все знают, – начал Телеф недовольно, – что светлейший хозяин, да продлят боги дни его в этом мире, дал мне волю...
Старуха, подняв руку в повелевающем жесте, прервала его на полуслове:
— Ты был и останешься рабом, ничтожный – даром что тебя на волю отпустили, – вперила она взор в мужчин, как бы объединяя и уравнивая всех между собой. – Вы все рабы!
Дружный хохот был ответом на это отдающее безумием утверждение. Когда шум улегся, кто-то, все еще судорожно всхлипывая и размазывая слезы по лицу, не в силах сдержать приступы смеха, спросил:
— А ты сама, Сибилла... ты тоже рабыня?
— Замолчи, раб, – невозмутимо ответила старуха. – Вы хотели узнать правду? Так знайте же! Каждый из вас считает себя свободным. Нет... все вы рабы, начиная от самого презренного копателя могил и кончая жирным сенатором. Помните, помните, как предостерегал несчастный иудейский царь Агриппа своих подданных! «Все вы рабы, – говорил он, – будь вы отважные презирающие смерть и обладающие огромной телесной мощью германцы; или ужасающие мармариды, одно лишь имя которых вселяет страх в сердца людей; будь вы мавры или нумидийцы, живущие на бескрайних просторах, простирающихся до безводной пустыни сирты, где кончается любая жизнь; будь вы могущественные галлы, защищенные высокими Альпами с востока и полноводным Рейном с севера; будь вы утопающие в золоте иберийцы или даже греки, афиняне, сокрушившие могущество Азии у Саламина, или лакедемонцы, с их храбрым царем Агесилаем, пятьсот лет назад разгромившие парфян в Беотии, и триста мужей которых еще раньше у Фермопил под предводительством Леонида погибли, но не сдались... Предпочли погибнуть за свободу. Где эти герои древности? Все, все их потомки теперь рабы, как и все другие триста пять племен. Рабство – тяжкое испытание для народа.». А я вам скажу иначе: свобода – еще более тяжкое испытание для того, кто был рабом хоть день.
В голосе старухи прозвучала тоска по временам, когда люди сражались не за обретение свободы, а за то, чтобы не потерять ее.
— Не хочешь быть рабом, – продолжала она усталым голосом, – никогда не покоряйся, а если однажды покорился – ты раб. Даже если восстанешь – всего лишь непокорный раб... Раб взбунтовавшийся... для того, чтобы выторговать для себя кусок послаще. И стоит тебе его дать, даже не дать – просто пообещать, и ты опять будешь покорно лизать ноги своему хозяину. Не раб тот, кто никогда не покорялся... А вы... Вы добровольно принимаете эту участь, добровольно склоняете головы перед Римом, которому достаточно всего лишь нескольких легионов, чтобы держать пятьдесят стран в повиновении... А всё потому, что добровольно! Даже подати вы платите добровольно... Вы сами создаете себе хозяев и превращаете их в идолов – обожествляете, наделяете несуществующими чертами, добродетелями и властью над собой. Они могут наказать вас, изгнать, заточить в темницу, убить, когда заблагорассудится. По их приказу вы пойдете в бой и погибнете с их именами на устах, так и не поняв, что они никто, они не существуют, если бы ни вы сами. У каждого из вас есть свой и у всех – один. И так будет всегда! Пройдет тысяча лет, и такие же, как вы, будут создавать себе живых кумиров, а создав, боготворить. Такие же, как вы, будут отдавать жизнь за них, по их приказу. Рабы были, есть и будут всегда! И вы, и они – вы все гладиаторы на арене жизни, убивающие друг друга на потеху своим хозяевам...
Тут Сибилла встала во весь рост, оказавшимся неожиданно немалым. Мальчик стоял у нее в ногах, тараща на всех огромные карие глаза и теребя маленькой ладошкой свои густые черные кудри. Глаза старухи разгорелись неистовым светом, как две яркие звезды. Она распрямила спину, откинула со лба волосы, волшебным образом помолодев у всех на глазах, и начала, раскачиваясь, декламировать на манер греческих поэтов:
Да и такие есть, иль народятся,
Кто поклоняться станет наслажденьям,
Кто предпочтет земные блага
Любови к ближнему и самоотреченью.
Кому установленья и законы предков
Не будут более примером...
— И римляне тоже рабы, – прервала она свою декламацию, – они только не осознают этого... им только кажется, что они свободны, а они... они такие же рабы, как и все.
Глаза вещуньи потухли и стали бездонными, как черная ночь, спина сгорбилась, и перед всеми снова предстала древняя неопрятная старуха. Исчезла гипнотическая сила, которая только что держала всех в оцепенении. Эта метаморфоза была не менее удивительна, чем только что прозвучавшие откровения старухи.
Когда же присутствующие пришли в себя, тишину нарушил голос Телефа, который, как и полагается хозяину, первым поспешил перевести разговор на положительный лад, отвлекая внимание гостей своего заведения от зловещих прорицаний Сибиллы.
