Вирджинию переполняла любовь. Любовь к детям; к странному маленькому дому; к мужчине, который дожидался ее внизу. А еще ощущение завершенности. Правильности происходящего. Впервые, подумала она, мы с Юстасом остаемся совсем одни, и у нас сколько угодно времени. Только он и я. Сейчас она разожжет огонь, задернет шторы и приготовит ему чашку кофе. Если захочется, они могут проговорить хоть всю ночь. Наедине.
Кара и Николас спали. Она выключила ночник и спустилась по лестнице: вопреки ее ожиданиям, внизу было темно. На какое-то мгновение она решила, что Юстас передумал и ушел, но потом увидела, что он стоит у окна с сигаретой и смотрит, как тают на горизонте последние блики заката. Часть их света падала ему на лицо, но когда он услышал ее шаги и обернулся, она не смогла разглядеть его выражения – одни только тени.
Она сказала:
– Я уже решила, что ты ушел.
– Нет. Я все еще здесь.
Темнота смущала Вирджинию. Она отыскала выключатель настольной лампы и зажгла ее. Пятно желтого света, словно озеро, разлилось между ними. Она ждала, что он заговорит первым, но он молчал, стоя напротив, и курил, поэтому она попыталась как-то заполнить паузу:
– Я… ничего не приготовила на ужин. Хочешь чего-нибудь поесть? Я даже не знаю, сколько сейчас времени.
– Я не голоден.
– Я могу сварить тебе кофе…
– А пива у тебя нет?
Она беспомощно развела руками:
– Нет, Юстас, пива нет. Извини. Я никогда его не покупаю. И не пью.
Ей показалось, что ее слова прозвучали надменно, словно она не одобряет пиво.
– Я хочу сказать, мне просто не нравится вкус. – Она улыбнулась, пытаясь обратить все в шутку.
– Ничего страшного.
Улыбка увяла. Вирджиния нервно сглотнула:
– Ты точно не хочешь кофе?
– Нет, спасибо.
Он поискал, где можно затушить сигарету. Она нашла блюдце и поставила его на стол; Юстас вдавил в него окурок с таким ожесточением, будто разделывался со старым врагом.
– Мне пора идти.
– Но…
Он повернулся к ней, дожидаясь окончания фразы. Вирджиния совсем сникла.
– Да. Что же… Было здорово. Очень мило с твоей стороны, что ты потратил на нас целый день, показал бухту и все остальное. – Она говорила безличным тоном, словно на открытии благотворительной распродажи. – Детям очень понравилось.
– У тебя прекрасные дети.
– Да. Я…
– Когда вы возвращаетесь в Шотландию?
Резкость его тона, холодность в голосе шокировали Вирджинию. Она вдруг почувствовала, что зябнет, по спине ледяной струйкой пробежала неприязненная дрожь.
– Я… я еще не знаю. – Она взялась рукой за спинку деревянного стула, оперлась на нее, словно ища поддержки. – Почему ты спрашиваешь?
– Тебе придется уехать.
Это было утверждение, не вопрос. Неуверенность Вирджинии подсказывала ей худшее из возможных объяснений. Юстас ждал, когда она уедет. Он хотел, чтобы она уехала. С удивлением она услышала собственный голос, звучавший неожиданно легко:
– Конечно, рано или поздно мы вернемся. Ведь там наш дом. Мой и моих детей.
– До сегодняшнего вечера я и не представлял себе, что у вас там настоящее поместье…
– О, ты имеешь в виду Кару с ее фотографиями…
– Видимо, тебе приходится держать целый штат прислуги, чтобы управляться с ним.
– Юстас, с ним не я управлялась…
– Значит, теперь будешь. Постарайся что-нибудь разузнать о сельском хозяйстве. Ты удивишься, насколько это интересно. Тебе нужно увлечься чем-то новым, найти себе занятие. Можешь разводить абердинских коров. Твой муж никогда не думал об этом? Хороший бык на ярмарке в Перте может стоить шестьдесят, а то и семьдесят тысяч фунтов.
Разговор получался кошмарный – бессмысленный и глупый. Она переспросила: «Правда?», но во рту у нее пересохло, и вопрос прозвучал еле слышно.
– Конечно. И кто знает, может быть, со временем ты создашь настоящую империю, которую унаследует твой сын.
– Да.
Юстас снова повторил:
– Мне пора.
Легкая улыбка промелькнула на его лице.
– Хороший был день.
Но Вирджиния вспоминала другой, гораздо лучший день, проведенный с Юстасом, весенний день, полный солнца и ветра, когда он купил ей мороженое и подвез до дома. Он обещал позвонить, а потом забыл, а может, передумал. Она поняла, что все время ждала, когда он объяснит, что же случилось на самом деле. Ждала, что так или иначе все прояснится: то ли в разговорах Юстаса с детьми, то ли между ними двумя, когда они сядут делиться воспоминаниями, – невинная ностальгия спустя столько лет. Но он ничего не сказал. Ей уже никогда не узнать.
– Да. – Она отпустила спинку стула и выпрямилась, обхватив себя руками за плечи, словно пыталась согреться. – Особенный день. Такие помнятся потом всю жизнь.
Он пошел к ней, огибая стол, а Вирджиния развернулась и распахнула дверь. Холодный воздух, напоенный сладостью и влагой, хлынул в дом; сапфировый купол неба сиял бесчисленными звездами. Из темноты доносились печальные крики кроншнепа.
Он встал рядом с ней.
– Спокойной ночи, Вирджиния.
– Спокойной ночи, Юстас.
