За массивным столом, в глубине просторного кабинета, Северин Волков, Доминарх Вулканиса, медленно поднял голову и внимательно взглянул на вошедшего. Взгляд был тяжёлым и цепким, таким же, каким запомнился навсегда — холодным и пронизывающим насквозь, открывающим любую тайну.
Грач остановился в нескольких шагах от стола, ощущая, как воздух между ними становится гуще и плотнее, замедляя каждое движение и каждый вдох. Северин молча поднялся из-за стола, сохраняя внимание на лице гостя, и медленно направился навстречу, сокращая расстояние шаг за шагом.
Напряжение усилилось, волной прокатилось по спине, заставило мышцы застыть в ожидании. Никита остался на месте. В памяти ожили последние мгновения здесь, три года назад, когда он покинул этот кабинет, оставив позади отца вместе со всем, что когда-то называл своей жизнью. Тогда уходил преисполненным уверенностью, сегодня она давалась с трудом.
Тихо щёлкнул механизм шлема. Грач вспомнил о нём с запозданием, снял одним привычным движением и открыл лицо. Глаза отца остались спокойны, но где-то в их глубине на миг мелькнуло едва заметное, почти призрачное чувство — короткий проблеск давно спрятанной эмоции, тут же растворившийся в привычном равнодушии.
В следующий миг произошло то, чего Никита никак ожидал и едва мог представить.
За эти годы успел привыкнуть к неожиданностям, видел, как одно неверное решение рушит жизнь, а последний шанс возвращает её обратно. Он думал, что привык к странностям и поворотам судьбы, оказалось иначе.
Доминарх внезапно шагнул ближе и крепко обнял его, открыто демонстрируя силу своих рук. Это было совершенно по-другому — с теплотой, искренностью и непривычной мягкостью, свободно от холодной дистанции, молчаливой укоризны или привычного властного превосходства. В этих объятиях исчез Доминарх — остался только отец, долго ждавший возвращения сына.
Грач замер, не в силах осознать реальность момента. Ощутил тепло и силу знакомых рук, вдохнул запах, давно забытый и спрятанный в глубинах памяти. Что-то глубоко внутри, за слоем льда и боли, отозвалось тихой дрожью. Старая рана, казалось бы давно затянувшаяся, вдруг напомнила о себе, просыпаясь и разбивая выстроенную картину встречи.
— Какой же ты идиот… — голос отца прозвучал тихо, сдавленно, каждое слово причиняло боль. В этом едва слышном упрёке было столько скрытого тепла, что Никита невольно закрыл глаза.
Руки Северина держали крепко и уверенно. Несмотря на годы, пролегающие между ними, несмотря на раскол, устроенный собственными руками, в этом касании не было осуждения или ненависти. Только нечто забытое, почти нежное, настолько неожиданное и чуждое сейчас, что от него перехватило дыхание.
— А я идиот ещё больший, — продолжил Волков старший чуть хрипло, слова давались с трудом. — Почти три года считал тебя мёртвым.
Пальцы на мгновение сжали плечи сильнее, будто проверяя реальность происходящего, убеждаясь, сын действительно здесь, живой, а не очередная призрачная надежда, которая снова исчезнет, стоит отпустить хватку.
— А потом пошли слухи о кучерявом караванщике, — тихо произнёс Северин, медленно ослабляя объятия и отступая на шаг назад. Он снова внимательно посмотрел в лицо сына, и тот увидел в глазах отца усталость человека, слишком долго искавшего тень, человека, почти потерявшего надежду.
Доминарх молча отошёл к большому дивану у стены и опустился на него тяжело, только теперь позволяя себе показать накопленную усталость. Локти упёрлись в колени, ладони плотно переплелись. Он наклонил голову, и, глядя куда-то в пол, заговорил снова:
— Я начал искать любые следы. Задействовал Гильдию, старые связи, подкупал информаторов, проверял маршруты конвоев… Делал всё, что мог, чтобы найти хоть что-то. И, наконец, наткнулся на твой рейд.
Никита молчал, наблюдая за отцом. Казалось, тот сейчас снова проходит весь этот путь, снова переживает годы поисков и разочарований, оживляет воспоминания о бессмысленных попытках ухватиться за любую ниточку.
Северин медленно поднял голову и посмотрел Никите в глаза. Во взгляде уже не было привычного холода или гнева, осталась только тихая, болезненная растерянность и желание понять.
— Зачем ты это сделал, сын? — голос звучал мягко и устало, в нём чувствовалось внутреннее напряжение, попытка проникнуть глубже, за завесу непонимания, которая длилась все эти годы.
Грач стоял, точно вросший в пол, дышалось тяжело, словно приходилось втягивать в лёгкие горячую, липкую массу.
Он ожидал гнева, резкости, ярости, это было бы привычным и понятным. Вместо этого отец признал, что искал его все эти годы. И эта простая правда оказалась тяжелее любого удара.
Доминарх, чья власть строилась на холодном расчёте и безжалостной логике, не верил в потерю сына. Жил ожиданием, цеплялся за любые слухи и следы, подпитывая надежду.
