С усилием сбросив остатки сна, медленно сел на кровати, провёл ладонями по лицу и перевёл взор на стол. Всё на месте: аккуратно сложенный плащ, с той педантичностью, которая выдаёт уважение к порядку, и гладкая, строгая маска без единого изъяна, отлитая специально для него.
Потянулся, взял плащ и развернул ткань, ощущая её плотность под пальцами. Прочная и лёгкая одновременно, она сразу легла на плечи, будто вместе с ней на него снова обрушилось прошлое. Всё, что когда-то оставил позади, вернулось теперь с этой одеждой.
Шлем казался холодным, хотя металл давно согрелся. Чёрная поверхность поглощала свет полностью, и в её отражении вместо собственного лица была только пустота. Щелчок застёжки прозвучал финальным подтверждением: выбора больше нет, пути назад — тоже.
Стоило только застегнуть плащ и привычно поправить маску, в дверь стукнули. Один раз — чётко, уверенно. Это был сигнал: время вышло.
Коридоры сменялись один за другим, шаги гулко отражались от бетонных стен, создавая ощущение замкнутой, бесконечной пустоты. Всё вокруг тонуло в сером, монотонном свете, Грач ощущал направление движения — вверх. Каждый новый поворот выводил на очередную лестницу, каждый пройденный уровень приближал к встрече, избежать которой уже не получится.
В голове начали сгущаться тени прошлого, напоминая, сколько он оставил здесь три года назад.
Три года.
Ровно столько прошло с момента, как оборвал все связи. Имя Никита Волков перестало существовать в Вулканисе, исчезнув из памяти людей, превратившись в призрака.
Как отреагирует Отец?
Наверняка в ярости. Наказание будет жёстким, возможно, даже тюремное заключение, если в мотивах найдут предательство.
Но было бы слишком просто.
Никита сомневался в простоте решений, особенно когда дело касалось Доминарха. Отец всегда оставался хладнокровным и принимал решения рационально, подчиняя эмоции разуму. Каждый поступок являлся частью плана, тщательно продуманной схемы, которую полностью видел только он сам.
Означает ли это мягкую встречу? Вряд ли. Грач помнил, за жёстким, непроницаемым спокойствием скрывалась стальная воля, а за ней — способность карать жестоко, методично, превращая наказание в урок.
Когда уходил, не собирался возвращаться. Сделал всё возможное, чтобы обрубить связи, стереть следы, сжечь мосты, убедив всех, что его больше нет. В тот момент казалось, это цена за свободу, и она стоила того. Сейчас, поднимаясь шаг за шагом, понимал, у свободы была своя плата.
Что бы ни ждало впереди, путь назад заказан.
Очередной лестничный пролёт закончился широким коридором, залитым ровным, холодным светом. Здесь всё было болезненно знакомым — строгий порядок, идеальная чистота, абсолютная симметрия.
Приёмная.
Знакомая до каждой царапины и в то же время чуждая. Здесь ничего не изменилось: полированный до блеска пол отражал свет ровными бликами, строгая мебель была расставлена в безупречной симметрии. Даже воздух казался застывшим и неподвижным, словно здесь давно прекратилось течение времени.
Отсутствие секретарей и охраны настораживало. Раньше приёмная никогда не пустовала — всегда кто-то шуршал бумагами, отдавал приказы тихими и резкими голосами, ожидал очереди, нервно перебирая документы. Теперь же здесь царило безмолвие и пустота, нарушаемая лишь его собственным дыханием.
Впереди возвышались массивные двери.
Темное дерево, украшенное вставками из холодного металла, манило взгляд и напоминало прошлое. Он помнил, как в детстве оставлял на блестящих ручках отпечатки пальцев, следуя за отцом в надежде на похвалу или очередной наказ. Сотни раз проходил через эти двери, знал на ощупь каждую резную линию и каждую деталь орнамента. Сейчас двери казались чужими.
Теперь перед ними стоял не наследник, а беглец — человек, ушедший от своего прошлого и выбравший иной путь.
Внутри ещё теплилась слабая надежда, что прошедшие года оказались всего лишь кошмаром, который исчезнет, стоит ему переступить порог. Но образы пустошей, бесконечных дорог, боли и холода напоминали о реальности пройденного пути, убивая последние иллюзии.
Представители Кодекса молча ушли, оставив его одного, не осмелились войти вслед, это означало одно — разговор будет личным, без лишних глаз и ушей.
Медлить было бессмысленно.
Грач сделал глубокий вдох, стряхнул с себя последние сомнения и открыл двери, переступив порог.
