Броневик снова слегка качнуло — зверь раздражённо ударил по двери ещё раз, затем снова обошёл машину сбоку, царапая и толкая корпус. Стены задрожали, с потолка сыпалась пыль, и на секунду показалось, что броня треснет. Вектор смотрел неотрывно в то место, где должна была быть узкая щель прицела. Стрелять не собирался, зная наверняка: один лишний звук — и тварь учует живых, просто винтовка давала уверенность.
А пока, возможно, существо принимало их машину за очередной остов, брошенный умирать посреди пустоши.
Минуту, может две, казавшиеся вечностью, зверь стоял за дверью, тяжёлое дыхание хрипло билось о броню. Через щели проникал запах — кислый, едкий, явно принадлежащий хищнику.
Наконец раздались шаги, медленные и тяжёлые. Один, второй, третий. Затем шорох и долгая пауза.
И только когда Вектор осознал, что больше не задерживает дыхание, стало ясно: существо отошло. Теперь пустошь играла с ними — в долгую, изматывающую игру, правила которой были известны лишь тем, кто приходил из темноты. Часы бы помогли Илье ориентироваться, но в абсолютной мгле беззвездной ночи хронометр был непозволительной роскошью.
Прошел около часа с момента первой встречи. Вектор даже не понял, как именно, просто осознал, что пульс успел немного успокоиться, а тело снова отозвалось ломкой дрожью от напряжения и усталости. И когда наступил новый вид безмолвия— тяжёлый, густой, слишком глубокий, чтобы быть нормальной, — пустошь снова зашевелилась, выпуская следующего гостя.
На этот раз началось всё с тонкого свиста. Прерывистого и странного, словно кто-то с трудом протягивал дыхание сквозь проржавевшую металлическую трубу. Затем звук повторился, уже короче, с вызовом, и наступила долгая, явно осмысленная пауза.
Следующий шорох пришёл сверху — короткий, царапающий, когти скользнули по броне. Тварь ползла по крыше — или их было несколько, он не мог разобрать точно. Звук повторился, громче и настойчивее, и вскоре перешёл в методичное, ритмичное царапанье, существа изучали металл, сантиметр за сантиметром проверяя броню на прочность.
Илья, затаив дыхание, ладони стали мокрыми от пота, веки плотно зажмурены.
Когти зацокали снова, быстро и приглушённо, лапы лишь вскользь касались брони, едва цепляясь наростами. Перебежки становились всё стремительнее — то слева, то справа, существо примерялось, с какой стороны лучше пробраться внутрь. Затем звук замер прямо над люком. Металлическая пластина чуть дрогнула, заскрипела под весом, послышался чёткий, злой щелчок, существо явно тянуло за обломки креплений турелей.
Илья не дышал, смотрел вверх, не отрываясь, вжимаясь в холодную сталь корпуса и крепче обхватив винтовку. И тут раздался хруст.
Не скрежет металла, а именно хруст — хлёсткий, плотный, зверь с силой вгрызся во что-то. Антенна на крыше сопротивлялась мгновение, тут же сдалась. Затем послышался визг, пронзительный и злой, у существа отняли добычу или неожиданно ударили.
Следом раздался тяжёлый глухой удар, тварь спрыгнула вниз, на песок. Звук был плотный, хрустящий, будто мешок, набитый костями и мясом, швырнули о землю. Наступила пауза. Пустошь вокруг снова погрузилась в плотную тишину — чужую, наполненную ожиданием. Она была почти осязаемой, давила на уши, заставляла дышать неглубоко и осторожно, любое движение могло снова пробудить то, что скрывалось за пределами броневика.
А потом пришли третьи. Эти не объявляли о себе тяжёлыми шагами, не царапали броню когтями, не рычали низко и глухо. Они двигались иначе — мягко, почти бесшумно, как если бы по песку тащили вьюк или тело.
Их было едва слышно, лишь ощутил чужое присутствие — такое, от которого невольно шерсть вставала дыбом, и казалось, кто-то смотрит в спину, хотя повернуться и увидеть было страшнее всего.
Вначале проявилось лёгкое движение возле самого борта машины. Затем появились шаги. Точные, лёгкие, будто босые ступни касались пепла. Эти движения казались слишком правильными, человечными для тех, кто приходит в ночи пустоши. Сердце у Ильи вновь ускорилось, он почувствовал, как непроизвольно напряглись мышцы, а пальцы узлом обвили дерево, так что заболели суставы.
И вдруг — дыхание.
Это нельзя было спутать ни с чем. Тяжёлое, влажное, натужное — существо выталкивало из себя не воздух, а зловонные испарения протухшей воды. Через вентиляционные щели в нос проник резкий, прогорклый смрад, отвратительная вонь гнилого мяса, оставленного на солнце. За ним пришёл другой оттенок — горький, тошнотворный, как кусок старой плоти на раскалённых углях.
Теперь оно просто стояло у задней створки. Стояло и молчало. Это безмолвие было тяжёлым, почти физическим, проникало сквозь стены, ощущалось каждой клеткой тела. Вектор медленно, аккуратно повернул голову, стараясь не дышать.
Стук.
Совсем лёгкий, едва различимый, но чёткий. Один раз. Затем долгая, мучительная пауза
И вновь — тук… тук.
Ритмично, вопросительно. Это была не просьба, а проверка, тот, кто стоял снаружи, спрашивал: «Живы ли вы ещё?» Или, напротив, уточнял: «Можно ли войти?»
