Маршал Мадзоти упала, и валик, будучи гораздо толще женщины, прокатился по ее телу, замедлился и остановился.
Раздавленная Гин лежала неподвижно.
Но острова за ее спиной остались целы и невредимы.
По толпе зрителей пролетел дружный вздох. Кое-кто даже всплакнул. Тенрьо расхохотался, осыпаемый всеобщими проклятиями. Он указал на затянутое воображаемым дымом небо; затем себе под ноги, на море, затопившее землю; и, наконец, на каменную громаду, раздавившую Гин, – не железную и не стальную. Он провоцировал зрителей оскорбительными жестами. Даже боги Дара не спасли Гин Мадзоти. Выходит, боги Дара недостаточно могущественны!
Перешагнув через каменный валик и неподвижное тело маршала, он двинулся к Островам, словно колосс, собираясь стереть их в порошок и показать народу Дара, кто теперь их повелитель. Он намеревался уничтожить всю красоту и вообще все живое.
Гин собрала последние силы и воздела руку к небу. Разжав кулак, она выпустила в небеса крошечную ракету. Зрители завороженно смотрели вверх.
Ракета достигла высшей точки полета и помчалась обратно к земле, к ничего не подозревающему Тенрьо, и взорвалась у него над головой, окутав искрящейся вуалью.
Тенрьо рухнул, содрогаясь в конвульсиях, словно пораженный молнией. Он изрыгал что-то нечленораздельное, брыкался и махал руками, будто отбиваясь от призраков, пока не затих.
Теперь маршал и пэкьу оба лежали бездыханные.
Но острова Дара были спасены.
Толпа разразилась громовыми аплодисментами. Все больше и больше людей утирали слезы.
Пока аплодисменты и восторженные крики продолжались, а актеры кланялись зрителям, Кинри не знал, что и думать. Часть слов лицедеев пролетала мимо его ушей.
– Мы странствующие артисты Мота Кифи и Арона Тарэ… дамы и господа, что позволили нам продемонстрировать деяния героев и злодеев… многие ветераны войны влачат жалкое существование…
Кинри впервые увидел эту историю с точки зрения местных, и сейчас его одолевали смешанные чувства: удивление, отвращение, гнев, ненависть и толика сомнений.
Для него самого Тенрьо всегда был воплощением добродетели: бесстрашный, хитроумный, твердо намеренный избавить Дара от власти злобных Рагина и Джиа. Он со своими воинами вдоволь настрадался от рук гнусных генералов Дара, прежде чем завоевать поддержку богов и местных жителей. Да, в Укьу-Тааса до сих пор время от времени объявлялись изменники и повстанцы – как правило, то были запутавшиеся коренные жители, которые не ценили свободу, принесенную льуку, и образ жизни, отвязанный от копания в земле, – но со временем все должны были принять истину.
Однако в этой пьесе Тенрьо был злодеем, этакой невразумительной, нескладной силой разрушения и хаоса. Гин Мадзоти, напротив, выглядела идеальной героиней, воплощением народной борьбы с поработителями. Вопиющая предвзятость такого представления возмущала и злила Кинри.
Ему снова вспомнились загадочные речи мастера Надзу Тей об истине. Он был уверен, что его наставница ошибается, что ей просто-напросто задурили голову бунтовщики и предатели. Случившееся в Киго-Йезу было ужасно, но это лишь исключение, преступление, которое совершила лично Кутанрово Ага, не разделяющая убеждений Тенрьо и Танванаки. На деле льуку добрее, благороднее и свободнее жителей Дара.
Однако, пожив некоторое время в Дара, юноша заметил, что его народ имеет мало общего с трусливыми и самовлюбленными дара-рааки, о которых рассказывали в Укьу-Тааса. Управляющий «Великолепной вазы» без раздумий взял его на работу – так степное племя могло принять в свои ряды бродячего кулека. Он подружился с Мати и Лодан, и они оказались столь же верными и заботливыми, как Воку Фирна и учительница Надзу Тей. Как теперь он мог быть уверен, что в прежних историях не содержится другой лжи?
Но не успел юноша обдумать все вопросы, как в толпе раздался тревожный крик.
Чижик Зузу в недоумении поглядывал на дверцу своей клетки. Защелка была открыта, но никто не кормил его и не менял перинку. Он рассеянно клюнул дверцу, и та распахнулась.
Его сердечко заколотилось от волнения. Прежде он не делал ничего подобного.
