– Может, не все льуку такие, – пролепетал он. – Я… знал некоторых кулеков и наро… и даже танов, которые… не хотели убивать…
Он запнулся, не представляя, как оправдать свой народ. Если все беженцы как один повторяли рассказы о зверствах, то стоило призадуматься: выходит, что не только Кутанрово была чудовищем. Кинри не знал, как сопоставить увиденное в Киго-Йезу с изложенными перевспоминателями историями о сострадании и отваге Тенрьо; не знал, как смириться с тем, что увиденное было правдой, что рассказы беженцев были правдой, что намеки учительницы Надзу Тей были правдой. Все это заставляло его усомниться в мечте императора Такэ о гармоничном сосуществовании льуку и местного населения, в искренности настойчивых требований матери узнать как можно больше о культуре Дара, в общепринятом оправдании завоеваний льуку якобы совершаемых ради освобождения коренных жителей от тирании.
Становилось все сложнее поверить в то, чему его учили придворные учителя в Крифи. Разница между Укьу-Тааса и центральным Дара была слишком велика. Поведение дара, живущих под властью императрицы Джиа, со всеми присущими им достоинствами и недостатками, а также чувства, которые испытывали знакомые ему люди – Лодан и Мати, госпожа-хозяйка Васу, члены Цветочной банды, Одуванчик и даже Тифан Хуто, – сообщали юноше одну непреложную истину: это общество не было рабским, не гнуло спину под ярмом тирана.
Он любил Укьу-Тааса, свою родину, но Дара был свободен по-настоящему.
«Не это ли имела в виду наставница Надзу Тей, говоря о том, что опыт – лучший учитель?»
Кинри отогнал эту мысль. Нет, подобное просто не могло быть правдой. Ну никак не могло.
Наверняка он ошибается. Просто чего-то не замечает или не понимает.
Молодой человек придерживался мнения, что Кутанрово и ее сторонники были чудовищными исключениями из правила, не олицетворяли истинный дух льуку. Иначе просто и быть не могло.
Одуванчик как-то странно посмотрела на него.
– Может, ты и прав, – сказала она. – Я ведь не жила в Неосвобожденном Дара и не знаю, каково там. – Выдержав паузу, девушка добавила: – А еще меня насторожили слова Моты и Ароны. Когда мы возвращались, они сказали, что беженцам не дают спокойно жить даже после того, как их выпускают из лагеря. Им не доверяют, считают либо трусами за то, что покорились льуку, либо проклятыми, неполноценными дара. Они не могут найти нормальную работу и заниматься ремеслами. Многие отправляются на остров Полумесяца, распахивают там дикие земли, а другие идут в разбойники или пираты, из-за чего беженцам доверяют еще меньше. Кто-то ищет убежища в храмах и святилищах высоко в горах, рассчитывая на сочувствие монахов и монахинь. Даже получив свободу передвижения, эти люди все равно чувствуют себя здесь чужими.
Кинри кивнул, не зная, чем утешить подругу, ведь в его собственной душе царило смятение.
– Арона и Мота не скупятся на похвалы для бабули Васу и дяди Тесона за то, что они приняли тебя без вопросов, – добавила Одуванчик.
– Мне повезло, – ответил Кинри. – Представить не могу, что бы я делал, если бы они не помогли.
– Вот бы превратить их в двадцать человек каждого! – Одуванчик улыбнулась так, что у юноши екнуло сердце. Но ее лицо озарилось совсем ненадолго. – Однако… похоже, «Великолепной вазы» скоро не станет.
Кинри обдумал последнюю фразу Одуванчика. Он никак не мог повлиять на противостояние льуку и местных жителей, и размышления о том, как все-таки пройти следующий раунд состязания, отвлекали от переживаний о собственной беспомощности.
– Ты больше меня читаешь, – произнес он. – Может, помнишь какие-нибудь истории о… приспособлениях, способных вести себя как люди?
Идея эта была дикой, безумной, но ничего лучшего ему в голову не пришло.
Одуванчик задумалась:
– Я получила, скажем так, весьма неравномерное образование, потому что мой первый учитель мне не нравился… впрочем, это уже совсем другая история. Я действительно прочитала кучу книг про любовь и приключения, где фигурировали фантастические устройства… Дай-ка подумать… Вот, например, про На Моджи писали, что он якобы сконструировал для короля Ксаны целый ансамбль механических людей, виртуозно игравших на моафье.
Многие считали На Моджи – основателя школы Модели – величайшим инженером в истории Дара.
– А ты не помнишь, в книге говорилось, как были устроены эти механические люди? – взволнованно спросил Кинри.
Одуванчик помотала головой:
– На Моджи не оставил подробных описаний большинства своих чудесных творений, да и те, что оставил, были затем почти полностью утрачены. Автором книги, которую я читала, был один придворный, лично видевший этих механических людей. Но он описал их только в общих чертах, без подробностей. Его больше занимала реакция короля и то, что обсуждалось за столом во время концерта. Этого сановника намного сильнее волновали войны и политика, а изобретение На Моджи было для него всего лишь развлечением.
– Досадно.
