– Я давала клятвы.
– Так ты любишь его? – мягко спросил Говард.
Вивиан отвернулась.
Время близилось к полудню, но просачивающийся в щели между досок свет соответствовал поздним сумеркам. Вероятно, скоро пойдет снег.
Когда она уставала стоять, то опускалась на пол. Когда уставала держать руки над головой – поднималась на ноги. Говард дважды проходил под окном, его шаги замирали вдали; один раз мелькнул в арочном проеме, неся то, что могло быть только картиной, упакованной в пузырчатую пленку.
Он все не возвращался.
Если бы это был какой-нибудь фильм или роман, то главный герой непременно нашел бы выход из сложившейся ситуации. Уже пора. Самое время. Но жизнь по сценарию не работает. В жизни все идет по другому пути – вниз, в темноту. Летит к чертям с крутого обрыва. Кроме того, она не была уверена, что Дэн – главный герой.
Тогда кто? Говард?
Вивиан в очередной раз постаралась вытащить руки из браслетов – тянула, пока слезы не обожгли глаза. Кисти опухли и побагровели, а в бороздах, оставленных браслетами, выступила кровь. Мы не задумываемся о том, что в нас есть сосуды, пока они не начинают кровоточить. Интересно, кожа может лопнуть? Как тюбик с краской, на который наступили.
Вивиан снова потянула. Теперь ее руки были в конце темного туннеля и стремительно отдалялись. Неужели она грохнется в обморок? Когда она в последний раз ела или спала? От одной мысли о еде ее затошнило.
Дыши, просто дыши.
Постепенно темнота отступила, железнодорожный туннель исчез. Левая рука почти проскользнула сквозь браслет, не хватало совсем чуть-чуть. У нее были тонкие кисти, но браслеты оказались у́же; Вивиан продолжит тянуть, пока не повредит себе что-то.
Она перевела взгляд на большой палец.
Вполне вероятно, что кисть высвободится, если сделать с ним… что-то. Но ведь это будет больно. Не может не быть больно. Пальцы – не глупые червяки, у которых отсутствуют болевые рецепторы. Что, если она отключится? Теряла ли она когда-нибудь сознание от боли? Да, один-единственный раз в жизни. Когда упала с Хамелеона.
Джон Эбрайт не мог даже смотреть на лошадей. А первое время после похорон избегал смотреть и на нее. Когда боль становилась злостью, Вивиан задавалась вопросом: почему отец не отдал ее? Разве она не была продолжением Кэтрин Хоули? «Надо было избавиться и от меня! – мысленно прокричала она ему в лицо, когда он рыдал за обеденным столом над банановым хлебом. – Как ты избавился от лошадей!»
Когда ей исполнилось шестнадцать, заручившись поддержкой деда, она отыскала лошадей. Искры не стало на следующий год после смерти мамы, а Лукреции – месяц назад. Остался Хамелеон, причем в часе езды от Атенса!
Недавно по впервые скошенной траве прошел дождь. Июньское небо напоминало акварель. Дед хмуро сидел за рулем. Он был не в восторге от затеи Вивиан, но, как и в своей невестке, души в ней не чаял, не смог сказать «нет». Мы забываем о боли других, для нас реальна только наша боль. Дед любил Кэтрин и тяжело пережил утрату, но на первом месте всегда была боль отца.
Лошади высовывали над дверьми денников свои любопытные мордашки в надежде, что их погладят. Когда Вивиан приблизилась к стойлу с табличкой «ХАМЕЛЕОН», конь едва удостоил ее взглядом. Стоял с гордо поднятой головой. Длинноногий, худой, цвета ночи, до наступления которой отложены все темные дела. Будто сама тьма приняла форму лошади. Не только таинственное, но и довольно злое создание, и эта злость чувствовалась в наклоне его головы, в том, как он бил копытом или хвостом, как несся вперед. Такая же злость присутствовала в урагане или в летнем ливне.
– Виви. – Дед выглядел обеспокоенным. – Может, не надо? Что, если он цапнет тебя? Он же здоровенный, как дьявол!
Вивиан зашла в стойло.
Хамелеон неспешно повернулся к ней, некоторое время стоял, взирая на нее сверху вниз, и шумно тянул воздух. Потом ткнулся влажными ноздрями ей в шею, где на цепочке было обручальное кольцо.
– Ты не забыл ее, – шепнула Вивиан.
Хамелеон был одной из семи лошадей Хэнка и Кейти Бенефилд. Хэнк провел собственное расследование и выяснил, что за восемь лет Хамелеон сменил около дюжины владельцев, а до этого семь лет жил в Оклахоме. Прежний владелец хотел избавиться от него во что бы то ни стало, поэтому фактически вынудил Хэнка купить его за бесценок.
Когда Хэнк привез Хамелеона в Огайо, тот был кожа да кости. Да-да, это он еще немного наел. Умный, своенравный, мстительный, обидчивый, он отказывался покидать денник, общаться с другими лошадьми, не давал к себе прикоснуться. Хэнк был уверен, что совершил самую большую ошибку в своей жизни, купив сумасшедшего коня.
А потом появилась Вивиан.
Она ездила к Бенефилдам на протяжении всего лета; когда начались занятия – дважды в неделю после школы. Отец знал, где Вивиан проводит время, за исключением того, что там Хамелеон.
