Вивиан чистила его, убирала за ним, кормила, меняла воду. Это был самый большой конь, которого она когда-либо видела: выше шести футов в холке, большие копыта, крупная голова. Чтобы его почистить, приходилось вставать на носочки. Когда Хамелеон был в настроении, то начинал скакать, выбрасывая задние ноги. В иные дни Вивиан даже не пыталась вывести его из стойла – вряд ли его голова, раздувшаяся от мании величия, пролезла бы в двери.
Несмотря на переменчивый нрав, угощение из рук Хамелеон всегда брал одними губами, и уж за свои пальцы можно было не переживать. Постепенно он набрал вес, стал более коммуникабельным, даже Хэнк перестал бояться подходить к нему, хотя они оба продолжали следить друг за другом краем глаза.
Хамелеон был необъезженным, когда попал к Кэтрин Хоули. Одно из первых воспоминаний Вивиан: мамины содранные ладони, в которые она берет расческу и расчесывает ей волосы перед сном. Затем указательным пальцем касается сначала своего носа, потом – носа Вивиан: «Смогла я, значит, сможешь и ты». Кажется, мама знала что-то такое о Хамелеоне, чего не знал больше никто – с того самого момента, как двадцатидвухлетняя молодая женщина встретилась взглядом с черным, точно сама тьма, конем и тот позволил ей себя погладить.
Оба раза, когда Вивиан сидела на Хамелеоне, ее ноги не доставали до стремян. Он не был покладистой лошадкой, которая тянет повозочку с малышней, но терпел Виви, ведь об этом его попросила Кэтрин. Смотри, я же терплю эту маленькую козявку! Терпел, хотя мог куснуть исподтишка или боднуть, и тут же горделиво встряхивал головой, делая такие глаза, будто Виви первая начала. Вивиан никогда не плакала, сразу поднималась на ноги, помня слова мамы: «Если всадник слаб, конь это почувствует». Глупо, конечно, потому что всадником она не была. Но однажды могла стать.
После похорон она пришла в конюшню и села перед денниками. Искра и Лукреция топтались на месте и переговаривались, а Хамелеон отвернулся к стене, слился с тенями. Молчал, когда приехал покупатель. Молчал, когда его завели в прицеп, предназначенный для перевозки сразу двух лошадей, и закрыли дверцу.
Впервые Вивиан решилась оседлать его через два месяца после того, как попала на ферму к Бенефилдам. Как только Хамелеон понял, что происходит, то начал брыкаться. Но вдруг уступил и поскакал так быстро, что ветер засвистел в ушах. Вивиан непроизвольно прижалась к нему. Топот копыт и ее сердцебиение отчетливо гремели в тишине. В те мгновения она, как никогда, ясно ощутила присутствие матери. Кэтрин стояла под деревьями, мимо которых пронеслась Вивиан, – еще совсем девчонка, чуть старше ее самой.
Несколько раз она падала, но всегда успевала увернуться, сгруппироваться.
До того случая, почти год спустя.
Из метеосводки Вивиан знала, что в течение часа разразится майская гроза, но все равно отправилась на прогулку. Над полем вместе с тучами сгустилась почти осязаемая тяжесть предстоящего дождя. Она как раз разворачивала Хамелеона, когда все залил ослепительный свет, на несколько ударов сердца мир превратился в фиолетовый негатив.
В следующий миг Хамелеон встал на дыбы и рухнул обратно, крутясь то в одном направлении, то в другом. Вивиан чудом не попала под копыта, даже испугаться не успела. Лежала в траве, чувствуя, как запах перебитых сочных стеблей заполняет ноздри и горло вместе с кровью, и пересчитывала языком зубы, когда увидела лучевую кость, торчащую из руки.
Пребывая в шоковом состоянии, с одной лишь мыслью, засевшей в голове («Нельзя оставить его в поле»), Вивиан здоровой рукой подхватила поводья Хамелеона.
Дважды она останавливалась: первый раз ее вырвало, во второй раз – опустилась на землю. Вокруг роились насекомые, кровь капала на цветы душистого горошка… Вивиан пришла в себя в высокой траве. По кости ползала муха. От земли поднимался жар и что-то еще – удушливое, грубоватое, просоленное, почти непристойное. Земля, в которую ударила молния и пролилась кровь, – вот что это было. Муха добралась до верхней точки кости – ствола осины, сломанного ветром, – и взлетела.
Выбеленные очередной молнией, облака гипнотизировали, в них был какой-то странный смысл.
Смогла и я, значит, сможешь и ты.
Сначала Вивиан встала на колени, затем поднялась на ноги и повела Хамелеона дальше. Уже когда они шли мимо загона, сорвались первые капли. Футболка и джинсы спереди были залиты кровью. Ее пришлось уговаривать сесть. Пока ехала «Скорая», Хэнк наложил ей жгут.
Отец был вне себя. Ты обманывала меня! И, что хуже всего, подвергала себя опасности с этой злобной тварью! Джон ненавидел Хамелеона, и это, насколько Вивиан помнила, было взаимно. Он заставил ее поклясться. Поклянись, что больше никогда не приблизишься к нему! Поклянись, что я тебя не потеряю.
После случившегося отец почти два года не разговаривал с дедом. Вот что было хуже всего.
Кажется, у нее начиналась резь в животе. Вивиан даже слышала ее – тихий скрежет в тишине особняка. Это не помешало ей сжать левый кулак большим пальцем внутрь.
Усиль давление. Надави. Ну же!
В висках стучало, она усилила давление…
