– Как послевкусие? Это очень хороший виски. Встряхнуть бутылку, покрутить в стакане, плеснуть содовой, бросить лед… Тебе некогда возиться с этим, правда? Виски может приятно усыпить, а может двинуть кувалдой. Ты всегда предпочитал кувалду. Кстати, само слово «виски» является калькой с кельтского и дословно означает «вода жизни».
– Гврд… С-сука…
Он втолкнул горлышко мне в рот, стукнув по зубам. Я проглотил половину второй бутылки, когда меня начало тошнить себе на грудь и ноги.
Говард вытирал руки о какую-то тряпку. Я тяжело дышал, в голове оглушительно стучало.
– Дэниел, должен сказать, я огорчен. Что за манеры!
Накачанный до краев, я поднял голову и посмотрел на него сквозь пелену слез.
– Клянусь богом, я убью тебя.
– Хотелось бы на это посмотреть.
– Я убью тебя, долговязая сука!
– Тише, Дэнни, иначе разбудишь свою жену.
Я задергался на стуле. Говард смотрел на меня с холодным интересом, без малейшего смущения, волнения или злорадного наслаждения моим испугом. Мелькнула мысль, что точно так же он смотрел на Кромака, когда тот висел на скобе и рассказывал свою историю.
– Позволь снять тяжесть с твоей души. – Говард отшвырнул тряпку. – Она в безопасности. Видишь ли, – он схватил меня за волосы, поднял мою голову, все норовившую повиснуть, и заглянул мне в глаза, – Вивиан вызывает во мне сильные чувства.
– Что? – Но я не сомневался, что понял его правильно.
Он способен на сильные чувства? А что может быть сильнее любви? Словно читая мои мысли, Холт коснулся моего обручального кольца – нити из белого золота, потемневшей под засохшей кровью.
Я сжал кулак.
– Это случилось в октябре, – сказал он, отвечая на повисший между нами немой вопрос. – Когда я приехал в Кливленд сделать ту фотографию.
Наше первое свидание…
Мне почудилось, что Говард хочет что-то добавить – что-то очень важное и, вне всякого сомнения, неприятное для меня.
Я плюнул ему в лицо.
Он медленно выпрямился, с плевком, ползущим по щеке.
– Ты спрашивал, что за озером. Не хочу, чтобы между нами оставались секреты. Ты не доживешь до утра. Больше никаких секретов.
И, вытащив из сумки, Говард бросил мне ворох одежды.
Виски плескался в желудке, желваки сводило, меня тянуло на рвоту. Руки были стерты лопатой, на распухших запястьях – следы от веревки. Я мог пересчитать свои ребра, а джинсы, которые раньше были мне в самый раз, теперь болтались на бедрах, так что я затянул ремень потуже.
Застегивая пуговицы не на те петли, я затуманенным взором различил, что это одна из шерстяных рубашек Холта. Тут-то я и бросил взгляд на свою грудь. До этого мне не приходило в голову разглядеть, над чем же он трудился. А я помнил (насколько вообще можно что-либо запомнить, когда испытываешь невероятную боль), что рука Говарда подчинялась некой цели. Он не просто кромсал, а что-то… выводил. Чертил. Писал. Потом закрыл все газовой горелкой.
Кажется… кажется, это была перевернутая буква «д»… Еще там были «о», «е»…
Нет, я не могу сейчас с этим разбираться, просто не могу.
– А куртка? – прохрипел я.
Говард взглянул на меня безразлично. Мне показалось, что по его лицу скользнуло выражение злой насмешки. Или отвращения? И вдруг болезненная, тоскливая мысль: «Все это уже было».
Красные буквы – двери, которые оставались надежно запертыми на протяжении долгих лет, теперь открывались…
Что-то всегда откликалось во мне при виде крови. Я был в кофейне кампуса после небольшого перепихона с Джиной на заднем сиденье машины, ее запах все еще на мне, когда в кофейню вошла Вивиан.
Последний олень, которого я убил… Я не пил несколько недель и искал что-то, что заставило бы боль уйти. Отправился на охоту и подстрелил крупного самца. Вывалив внутренности, белесые и натянутые, как грунтованные холсты, на палую листву, я почувствовал запах крови. Мое сердце забилось чаще, я вспотел. Но это не был страх. А радостное возбуждение – ярче и острее, чем при виде бутылки или обнаженной Вивиан. Жертвы, женщины, хищники, охотники. Я вырезал его сердце, получая удовольствие в процессе. Но, вернувшись в машину, понял, что оставляю пятна, опустил зеркало заднего обзора и увидел… увидел всю ту кровь.
Ты можешь ненавидеть игру, но не игроков.
Есть разные типы пьяниц. Те, кто начинает клевать носом. Те, кого алкоголь делает веселым и добродушным. Как и Джеймс, я был злым, агрессивным алкашом. Никто из нас никогда не отказывался от хорошей драки. Мы начали со словесной перепалки, которая уступила место грязным личным оскорблениям и вылилась в физическую расправу.
Нет, все было не так.
В тот вечер все было иначе.
Мы вышли из бара в половине восьмого и шли по парковке. Снег падал в свете фонарей. Скоро Рождество. Была моя очередь сидеть за рулем (с выездом на скоростное шоссе), поэтому я выпил вполовину меньше.
Джеймс спросил, что у меня с Джиной. Я сказал, что мы по-прежнему находим точки соприкосновения и стал совать указательный палец в кулак. Я думал, он улыбнется, однако он помрачнел.
– Дэн, ты мой лучший друг, я всегда поддерживал тебя во всем… Но, черт, в последнее время ты как с катушек сорвался.
– Да ладно тебе, Джимми.
– Как же Вивиан?
