– Вот гад ползучий, – бросил Тим.
– Палец о палец не ударил, чтобы помочь мне. Обычно взрослые помогают детям.
– Это потому, что он ненавидит детей.
– Точно.
– Дэн?
– Ну?
– Я не бросил тебя, а побежал за мистером Митчеллом, ты сам видел.
– Ага, спасибо. Если бы не ты, я бы умер.
– Ничего бы ты не умер.
– Умер, умер. Как на войне умирают. Так бы и я умер.
– Чтобы умереть, надо потерять два галлона крови. Или чтоб перерезали горло, а потом вывалили кишки.
– Фу!
– Я все видел, когда отец взял меня на охоту. Они с Триш потом долго собачились. Триш меня слишком опекает. Иногда мне хочется уйти из дома на пару дней, чтобы она понервничала.
Он никогда не говорил «мама», называл ее только по имени.
– Когда я вырасту, – сказал Тим, вновь слепив снежок и перекидывая его из руки в руку, – то стану охотником и буду убивать оленей.
– А капканы?
– Ну уж нет. Одно дело смотреть, как животное мучается, другое – сразу его пристрелить. Первое делают психи, такие, как Дырявая Глотка, второе – охотники. К тому же олени не могут выражать свою боль, как люди. Не кричат, как люди. Думаю, это хреново – не иметь возможности показывать свою боль. По их мордам не скажешь, больно им или нет.
– А как же зрачки?
– Зрачки?
– Когда папа привез меня в больницу, доктор Эллефсон сказал, что у меня зрачки расширены от боли и не реагируют на свет. Думаю, олени могут кричать, у них есть голосовые связки, просто они выбирают не делать этого. А кишки зачем вываливать?
– Чтобы вырезать мясо, дурья ты башка. Ты не настоящий охотник, если не вываливаешь кишки.
– Мерзость!
– Это потому, что ты еще маленький.
– Мне исполнится семь в октябре.
– А мне в августе стукнет восемь. Ты малы-ы-ыш, Дэнни.
– Я не малыш!
– Мамочка кладет тебя, малыша, в колыбельку и кормит тебя из бутылочки.
В тот день домой я вернулся в порванной шапке, с разбитой губой и коркой крови, присохшей в ноздрях.
Я сидел на полу, кровь из рассеченного живота впитывалась в джинсы. Я не помнил, как отполз к стене и переместился в сидячее положение. Ладонями, липкими и горячими, зажимал живот, будто пытался там что-то удержать.
И не мог – не мог перестать думать о том олене.
– Я даже рад, что это случится здесь, – заметил Говард.
Он закатал рукава на рубашке, на окровавленных предплечьях перекатывались жилы. Что он делает? В хижине было очень тихо. В газовой лампе шипело пламя.
– Животные тоже щепетильно готовятся к своей смерти. Уходят от тех, кто им дорог, оставаясь один на один со своим исходом.
Говард был в ярости, однако даже его ярость состояла преимущественно из хладнокровия и расчетливости. Идеальный механизм для убийства вкупе с его нечувствительностью к боли. Он весьма убедительно делал вид, что у меня есть шанс. А тем временем резал меня снова и снова. Адреналин стирал боль, пока его нож не коснулся рубашки в районе живота. Обжигающий холод прострелил меня от горла до паха, в тот же миг появилась боль – тоже обжигающая, но отнюдь не холодная, пропитывающая рубашку. И – ощущение, будто что-то пытается выбраться из меня.
Я стал его добычей. Всегда был ею, просто Холт позволил мне поверить в обратное, в то время как его зубы были на моей глотке.
Я начал отползать, когда Говард схватил меня за ноги и начал обматывать их веревкой.
Он вытащил меня на крыльцо и поволок к озеру, время от времени подтягивая за мной какой-то предмет.
– Что-то вынудило меня прийти в ночь с девятнадцатого на двадцатое ноября, – заговорил Холт. – Некоторое время назад я возобновил наблюдение, гулял по твоему дому, пока ты работал. Я планировал пригласить тебя в гости в январе, но ты все решил за меня.
Запрокинув голову, я смотрел на удаляющийся берег.
– Я стоял среди деревьев, – продолжал Говард, – и видел, как ты ведешь Гилберта на поводке. Когда он упал, ты поднял его на руки. Пока ты был занят, я проехался за открыткой. Час спустя, босиком, в одних спортивных брюках, черных от крови, ты вернулся в дом; снег скрыл твои следы. Я подошел к Гилберту, он все еще был под действием снотворного. Затем, сделав крюк, чтобы утром первым делом ты не наткнулся на отпечатки моих ботинок на заднем дворе, я попал в твой дом. Как? Через окно. Сел на кухне, подписал открытку, вложил в конверт вместе с фотографиями. В ведре для мусора я нашел пузырек снотворного для собак в таблетках. Какое-то время стоял в дверях спальни – смотрел, как ты спишь. Утром ты знал, куда идти, потому что убийц всегда тянет на место преступления. Но ты был искренне напуган. Позволил себе поверить, что это сделал я. Так проще, верно?
Впереди что-то было.
Прорубь, внезапно понял я.
Говард подтянул предмет, как рыбаки тянут сеть. Этим предметом оказалась наковальня весом в семьдесят фунтов.
Мой разум знал многое, воображение – еще больше. Сердце знало все. Еще не уйдя под воду, я знал, как это будет. Холод звал меня. Озеро не отдает своих мертвецов.
Говард поднял наковальню и бросил в прорубь.
Рывок едва не выдернул мне ноги. От холода в голове стало абсолютно пусто. Каким-то образом я удержался, погрузившись лишь по грудь.
