– Никогда не стесняйся своих шрамов, Дэн. Они рассказывают другим людям о важных событиях, которые произошли в твоей жизни.
Отец повернул голову и посмотрел на меня. Его глаза были скрыты за черными линзами авиаторов, на губах играла слабая улыбка. Я смотрел на человека, чьи чувства были тщательно спрятаны под внешней грубостью. Человека, чьим продолжением был я.
– А что может быть важнее боли? – ровным голосом поинтересовался Джозеф Митчелл.
Когда меня выписали из больницы, выпал снег, а отец вместе с мистером Шейфером уже снесли тот забор.
– Ты отлично держишься, Даниил, – улыбаясь зверской улыбкой с доброго лица, мистер Шейфер взъерошил мне волосы.
Он был выше забора, выше моего отца – выше всего, что ходило на двух ногах. А еще он звал меня Даниил, как того библейского пророка, который сидел в яме со львами. Мне нравился мистер Шейфер, он всегда смешил нас с Тимом и позволял пить содовую столько, сколько влезет.
Когда забора не стало, на пустыре напротив дома Дырявой Глотки стало удобно играть в мяч. Кроме того, мяч никогда не перелетал за холм.
Почему мы прозвали старую калошу Дырявой Глоткой? Причин две. Первая: у мистера Шейфера была кассета с фильмом «Глубокая глотка», которую он прятал в гараже под ящиком с инструментами. Хотя, конечно, старик не имел ничего общего с Линдой Лавлейс в жемчужном ожерелье на конверте кассеты 79-го года.
Вторая: у Дырявой Глотки глотка была дырявой.
Мы шли и обсуждали фильм с Лавлейс, выдвигая предположения, о чем он. Тим перебрасывал из руки в руку снежок, периодически укрепляя его новой порцией снега.
– Смотри! – вдруг сказал он и запустил снежком в открытое окно Дырявой Глотки – то самое, в котором он торчал, пока я лежал с пробитой ногой.
Уж не знаю, во что он попал – мы слиняли, как только услышали звук бьющегося стекла, затем – словно кто-то пытается завести старую газонокосилку. Тим то и дело оборачивался и шипел, что я тащусь, как его бабуля, а она, между прочим, на ходунках. Но я не мог бежать быстрее из-за смеха, сгибающего меня пополам.
На следующий день мы пробрались к старику на задний двор. В доме бубнил телевизор. В стене у самой земли находилось окно. Мало того что оно было грязным, так еще и вело в темноту. Грязь и темнота оказались почти непреодолимой преградой. Бетонный пол подвала был завален какими-то коробками, и никто там не убирался, наверное, с библейских времен. Мы чувствовали себя первопроходцами, обнаружившими вход в ад.
Сделав глубокий шипящий вдох, Тим сунул синий ингалятор обратно во внутренний карман куртки.
– Знаешь, что мне это напоминает?
– Что, Тимоти?
– Лисью нору.
– Чушь собачья! Лисы не живут в подвалах.
– Сколько у него дерьма! Триш вечно ворчит, потому что у отца столько же дерьма в гараже и подвале. Даже капканы есть.
Мне показалось, что из подвала тянет табачным дымом, словно запах въелся в стены. Я хотел прильнуть к окну, но Тим отпихнул меня.
– Интересно, здесь есть капканы? – задумчиво протянул он.
– Залезь – и узнаешь, – буркнул я.
– Кажется, я вижу коробку из-под игры про художественный аукцион, в которую мы играли у тебя… и карточки с картинами…
– Где?
Тим снова оттолкнул меня и попробовал открыть окно.
Я сверлил взглядом его затылок.
– Ничего у тебя не выйдет.
Тим опять приник к стеклу, отгородившись от света ладонями, поставленными на манер шор.
– Кто бы говорил, – заметил он. – Распустил нюни, когда напоролся на штырь.
– Я пробил ногу из-за твоего кретинского мяча. Ты обещал, что со мной ничего не случится.
– Ничего я не обещал.
– Ты крестил сердце!
– Я сказал, что если ты не перелезешь через забор, то у тебя причиндал отвалится. И ты не перелез. А ну покажи, что там у тебя в трусах осталось!
Я толкнул Тима, и он стукнулся головой о стекло – громко, будто в окно со всей дури вмазался скворец. Я вскочил, учащенно дыша, сжимая кулаки. Тим потирал макушку, угрюмо уставившись на меня снизу верх.
– Зачем ты это сделал?
– Потому что ты лгун, сукин сын! Ты крестил сердце, сукин лгун! Иди лучше загляни в трусы своей мамочки, может, капкан найдешь. Капкан, на который попался твой отец.
– Я тебя сейчас вздую. – Тим помрачнел. – Хлюпик, маменькин сынок, говешка.
Внезапно я похолодел.
– Слушай!
Потирая место ушиба, Тим навострил уши.
– Он прикрутил ящик!
Мы вскочили и рванули со двора. Тим споткнулся, ткнулся физиономией в снег и, ошалело моргая, сел. Задняя дверь, ведущая на веранду, уже открывалась, и грохот старой газонокосилки стал оглушительным.
Там стоял он. В халате, едва прикрывавшем сухую грудь, на которую кто-то налепил жесткую седую мочалку, несвежих пижамных штанах и протертых тапочках. Дырявая Глотка собственной персоной. Его кожа по цвету напоминала скисшее молоко, а волосы были зачесаны назад, как у дедушки Ларри. Из потного горла торчала трубка. Раздавшийся голос не мог принадлежать человеку.
– ВЫ, ДВА МЕЛКИХ ЗАСРАНЦА! Я ЕЩЕ СПЛЯШУ НА ВАШИХ МОГИЛАХ!
Мы отбежали на безопасное расстояние. Стряхнув снег с волос, Тим сердито нахлобучил шапку.
– Знаешь, – заметил я, переводя дыхание, – старый сыч видел из окна, как я лежу и заливаю все своей кровью.
