– Да ты просто мамочка года!.. Кефир? Что это вообще такое? И зачем нам сосиски и колбаса? Разве у нас мало мяса?
В бумажном пакете был ворох одежды с бирками. Я выхватил чек. Холт не пытался меня остановить. Гипермаркет в городе Лансинг, Мичиган.
– Ты ездил в Лансинг? – Я поднял на него взгляд. – Какого хрена ты забыл в Лансинге?
Я не заметил на его лице следов усталости. Правда, его лицо было таким же выразительным, как волчья морда. Вытащив из пакета, Говард бросил мне какую-то тряпку; я выхватил ее из воздуха. Тряпкой оказался халат с синтетическим мехом, напоминающим колтуны под хвостом у бродячей бешеной собаки.
– Это и есть твой сюрприз? Ты ездил в Лансинг, чтобы купить мне халатик?.. Это что, полиэстер? Ощущение, будто глажу оголенный искрящийся провод. – Я отшвырнул халат. – По-твоему, это смешно?
– Спускайся в студию и жди меня там.
Я задержал на нем взгляд.
– Мне это не нравится. О, мне это совсем не нравится.
Я мерил шагами студию, когда Говард завел в комнату бледного мальчишку лет девяти с повязкой на глазах. Мальчик был в малахитовом свитере и джинсах, которые пришлось подвернуть над черными ботинками. Темно-русые волосы давно не стригли. Уже сейчас становилось понятно, что он будет высоким и худощавым. Он мог бы быть сыном Холта.
Большего кошмара я в своей жизни не видел.
– Чт… Говард, что…
– Никаких имен. Знакомься, это Питер Бакли.
– Что он… Как он здесь оказался?
– Его привез я.
– Ты… похитил его?
– Все в порядке, можешь называть вещи своими именами.
В груди у меня появилось что-то, мешающее мне двинуться, закричать, сказать нечто осмысленное, а не тупо повторять имя Холта. Пожалуй, именно в тот момент я впервые в полной мере осознал последствия собственных поступков – безрассудных, самоубийственных.
– Твой стиль определяют как гиперреализм или магический реализм.
– Говард…
– Никаких имен, – терпеливо напомнил он. – Но ты работаешь, не покидая студии, не позволяя никому, даже натурщику, наблюдать за тобой. Хотя та картина, которую ты написал после смерти Джеймса… Ты делал наброски с натуры, верно?
– Говард…
Он надел маску римского гладиатора. И протянул мне что-то.
– Питер не может весь вечер стоять тут в повязке на лице. Ты должен видеть его глаза, чтобы сделать наброски.
Я опустил взгляд – с Гладиатора на Багза Банни: два крупных передних резца, розовая изнанка ушей, дыры на месте зрачков. Обе маски были пластиковыми. Должно быть, детвора щеголяла в таких на Хеллоуин сорокалетней давности. Я легко мог представить в них Вилли-младшего и Вайолет.
– Еще есть Папай Морячок и Таз, – заметил Говард.
Я медленно поднес Багза к лицу, подумав, что изнутри все маски одинаковы – незнакомый рельеф, будто чья-то кожа, плотно прилегающая к твоей. Снимая которую вроде сбрасываешь шкуру – змеиный выползок, сползший единым чулком, с линзами.
Говард снял повязку с мальчишки.
Питер сощурился от яркого света и потер глаза – детский жест.
Нет, не девять лет, тут же понял я. А все двенадцать – голодные, худые двенадцать. Мальчик выглядел более щуплым по сравнению со своими сверстниками – ребенком, но не беззащитным.
– Где я? – спросил он.
– В студии, – ответил Холт. – Багз – художник и собирается хорошенько порисовать. Он напишет твой портрет.
Питер напомнил мне кого-то…
– Багз, – негромко позвал Говард.
Я представил, как мои глазные яблоки метнулись в дырах маски, точно в двух бездонных воронках, из которых выглядывает незнакомец. Глаза не то серые, не то голубые, не то моего отца. И они видели ребенка, стоявшего перед ними. Видели его всего.
Наверное, отец остался бы доволен Ведьминым домом. Нет, не домом. А подвалом. От подвала Джозеф Митчелл был бы в восторге.
– Я не смогу.
– Подумай о своей подружке, Лоле Банни. Что будет с ней?
Сколько боли ты можешь причинить женщине, которую любишь? Я взял тюбик с краской и выдавил его на палитру трясущимися руками. Потом понял, что проделал это на автомате – для краски рано, – и взял карандаш.
Бывало, я работал без предварительной зарисовки элементов. Но не сегодня. Не сегодня.
Дэнни, картины – лишь один из инструментов. Есть много способов уничтожить человека. Например, открыть ему правду о себе. Правду, которая на самом деле так проста, когда смотришь ей прямо в лицо.
Я увидел картину сразу, целиком; основной набросок сделал примерно за два часа. Как только Холт увел мальчика, я отшвырнул маску и заставил себя привести рабочее место в порядок.
Когда я вышел в коридор, Говард уже был там, быстрым шагом направлялся ко мне. Слова входили в мои уши, но не добирались до мозга. Я набросился на него. Мы обменялись ударами, и я оттолкнул его двумя руками.
– Зачем, Холт? – заорал я ему в лицо, чувствуя, как кровь капает на грудь. – Я бы и так написал все, что ты скажешь!
Он просто стоял там, глядя на меня.
– Я думал, мы достигли взаимопонимания! Думал, мы…
– Пожалуйста, пройди в свою комнату.
– Он где-то здесь, в подвале? ПИТЕР! – Я понесся по коридору, колотя в двери. Понимал, что это ни к чему не приведет, но к тому времени практически потерял рассудок. – ПИТЕР!
– Дэн, его здесь нет.
Я развернулся.
– ГДЕ ОН?
