– Тебе это знать ни к чему.
– Я видел синяк у него на лице! Это ты его приложил? Что теперь? Убьешь его?
Что-то дрогнуло в лице Говарда. Тут он заговорил – тихо, почти вкрадчиво:
– А что тебе подсказывает твое чутье?
– Заткнись…
– У твоего отца было чутье.
– Хватит…
– У тебя оно тоже должно быть.
– ХВАТИТ!
Эхо метнулось по пустым коридорам, будто кролик, которому вот-вот прилетит в ухо металлической пулькой из игрушечного «кольта».
– Говард, пожалуйста. Хватит. – Из коленей ушла сила, и я опустился на пол. – Ты все спланировал. С самого начала.
– Дэн, – сказал он, глядя на меня сверху вниз, – прошлое имеет над тобой только ту власть, какой ты сам наделяешь его. Если ты постараешься, ты покинешь это место по-настоящему сильным. Да, это изнурительная работа. Медленный, почти незаметный прогресс. Но иначе не получится.
Я задумчиво ощупывал разбитую губу.
Холт протянул руку и поставил меня на ноги.
– Ты знаешь, что это будет лучшая твоя работа. Смотри ему в лицо, и тогда мне не придется ехать за Вивиан.
Когда он вошел в комнату, Питер читал «Остров сокровищ». В камине потрескивало пламя, багряные отсветы дрожали на стенах, потолке и чучеле головы лося подобно пульсации крови. На прикроватном столике – кемпинговый фонарь, «Твинкис», два яблока, бутылка воды. Фонарь и еду потеснили настольные игры: «Шедевр: Художественный аукцион», «Монополия», «Флинстоуны». Порыжевшая крышка от «Кролика Питера» отброшена, в изножье кровати лежат фишки с изображениями морковки, редиса и номерков и потрепанное игровое поле.
– Уже играл? – спросил Говард, опуская поднос с ужином на кровать.
– Мне двенадцать, – сказал Питер таким тоном, будто Говард его смертельно оскорбил. Он сидел под пледом в новой пижаме. – А это игра для малышей. К тому же тут нет карточки с Макгрегором. Он гонится за кроликами, схватив грабли. Думаю, он хотел бы стукнуть граблями каждого из них, – той стороной, где зубья. Понимаете, о чем я?
– Кто побеждает?
– Тот, кто первым пересечет игровое поле, переворачивая фишки и продвигая своего кролика по клеткам садовой дорожки… Эта игра была в доме дедушки. Он умер два года назад. – Питер взял другую коробку. – Вот что выглядит многообещающе, но здесь нужны хотя бы три игрока.
– Могу составить тебе компанию.
– Вы когда-нибудь играли в «Шедевр»?
Говард усмехнулся под маской, отметив, что мальчишка по-своему сложил книги, разделив их на две башни.
– Нет.
– На обороте написано, что Барон Дитрих фон Оберлитцер, частный коллекционер, делает ставку на полмиллиона… Я не нашел Оберлитцера среди участников аукциона. В любом случае картины не должны попадать в частные коллекции, где их никто не увидит.
– В прошлом году объем мирового рынка произведений искусства составил шестьдесят восемь миллиардов. Многие с тобой не согласятся.
– Ладно, где вы их достали? «Кролик Питер» и «Шедевр» 1978 года, а «Флинстоуны» 1971-го. Небось кинули все в корзину у одного продавца ради скидки на eBay, да? Ох, и обу-у-ул же он вас. Обул, как мартышку! Неужели вы не видели, что покупали?
– Не нравится – не играй.
– Все равно в такое одному не сыграть. Может, позовете Багза? Черт, чувствую себя кретином, говоря это. Но раз он художник, то должен смыслить в этом.
Говард покачал головой.
Питер подался вперед:
– Я увижу законченную работу?
Он снова покачал головой.
– Ладно, я понял. – Мальчик смотрел на него очень прямо. – Я не вчера родился, и у меня есть кабельное и Интернет. Мир – жестокое место, и чем темнее становится, чем более голодны монстры. Вы убьете меня.
Приблизившись к камину, Говард поворошил угли короткой кочергой и подложил дрова в очаг. Огонь затрещал, зашумел и вспыхнул. Этого должно хватить до конца ночи. Потом проверил окно: в щели почти не задувало. Оставить в распоряжении своего гостя окно и кочергу? Еще бы! Но Питер стал исключением. Кроме того, это самая теплая комната в особняке.
– Ты вернешься домой.
Мальчишка отшатнулся, его глаза расширились как от боли.
– Я собирался бежать, когда появились вы. Вернувшись, я убегу снова.
Говард все это знал. Он вышел, закрыв за собой дверь.
Питер не звал его, не просил вернуться.
Взрослый ребенок.
Возможно, кое-что он все же мог сделать.
На следующий день я перетащил в студию матрас со спальником и бросил его у стены. Я спал по четыре часа, открывал глаза в темноту, скатывался с матраса и, чувствуя, как холодный бетон обжигает ступни ног сквозь носки, включал все лампы. Отжимался, выпивал бутылку воды и вставал перед мольбертом. Я перестал подниматься наверх, перестал мыться, ел один раз в день, и то на ходу; еда ждала меня на подносе под дверью, часто – уже остывшая. Хотя кулинарные способности Говарда выходили далеко за рамки «достать из морозилки и сунуть в микроволновку», в том состоянии, в котором я пребывал, я бы не отличил великолепный гуляш от холодной резины.
По моим ощущениям, Говард всегда приводил Питера в одно и то же время. Приглушал свет, зажигал стеариновую свечу, которая горела дольше восковой и не дымила, и ставил перед мальчиком. У меня было часа четыре, чтобы видеть Питера сквозь прорези в маске.
