На Холлоу-драйв одиннадцать домов, но деревья растут так плотно, что можно забыть о существовании соседей. Дом Утвиллеров стоял в тупике – там, где кольцевая развязка. О том, что в чаще кто-то живет, свидетельствовал почтовый ящик возле подъездной дорожки, петлявшей среди осин. В октябре осины вспыхивали золотом, и асфальт утопал в желтых листьях. Долгие летние вечера мы с Вивиан проводили у Утвиллеров, наблюдая за тем, как детвора резвится в бассейне, а Вилли переворачивает на гриле вегетарианские бургеры и полоски цуккини.
Я взбежал на крыльцо и постучался в дверь. Вилли открыл пять минут спустя. Он был в розовом халате, наброшенном на пижамные штаны и футболку с пирамидальной призмой, преломляющей световой луч. На миг я пожалел, что разбудил его. Должно быть, он по ошибке нацепил халат жены и до сих пор не понял, что произошло.
– Митчелл, – прошипел Утвиллер, – ты знаешь, который час?
– Четыре часа утра. Я думал о тебе всю ночь.
– Не может быть!
– Нам надо поговорить.
– Не хочу оскорблять твои чувства, но не может ли это подождать до утра?
– Утром я пойму, что совершил ошибку. В четыре утра совершать ошибки проще.
Я протиснулся мимо Уильяма в дом.
– Только не шуми, – проворчал Утвиллер, запахивая халат, – дети спят.
Тут он опустил взгляд и негромко выругался.
Вилли сидел на краю кресла и таращился на бумаги, разложенные перед ним на журнальном столике. Это кресло подарил ему я на прошлое Рождество. Оно было из страусиной кожи и кожи буйвола, но, клянусь, напоминало маску Томаса Хьюитта из «Техасской резни бензопилой» 1974 года. Я был уверен, что Уильям засунет кресло в гараж, но он поставил его в гостиной на самом видном месте. Мне до сих пор было неловко, в какой восторг его приводил этот кожаный выродок.
– Твою мать, очки остались в спальне… – Утвиллер поднял голову и посмотрел на меня. – На кой черт мне сдались твои картины?
– С прошедшим Рождеством! Правда, здорово? Постарайся не фонтанировать восторгом.
Лицо Уильяма выражало недоумение и озадаченность, как тогда, на парковке, когда тот хрен разбил ему нос. Тени, наполнявшие гостиную, делали его замешательство глубже, острее.
– О, так ты потерял рассу-у-удок.
– «Ирисы» написаны человеком, потерявшим рассудок. Ну и что? Боль проходит, а красота остается. Кстати, это сказал Ренуар.
Уильям вскочил с кресла, взлохмаченный, в розовом халате.
– Да пошел ты со своим Ренуаром! И ван Гога забери туда же! Они не мои друзья. Ты мой друг, Дэниел гребаный Митчелл! Неужели ты до сих пор этого не понял?
Я улыбался, отчетливо представив его за рабочим столом в кабинете на двадцать девятом этаже в One Cleveland Center.
– Не шуми, детей разбудишь. Полегчало?
Вилли потер лоб.
– Немного.
– Однажды тебе перейдет коллекция картин твоего прадеда. Считай, это мой вклад.
Который потянет на десятки миллионов, если я пропаду без вести. Ничто так не способствует росту продаж картин, как исчезновение или смерть художника.
Я пододвинул к Утвиллеру конверт, а где-то на задворках сознания, точно спичка, вспыхнула мысль, что я передаю ему эстафету в соревновании жестокости. Два месяца назад я тоже взял конверт с журнального столика. Вилли оказался на моем месте с тем лишь исключением, что он – хороший человек. Нет, не исключением, а главным отличием. Уильям – хороший человек, я – нет. По его душу не придет дьявол, чтобы вырезать ее, бросить в раковину и выжечь газовой горелкой. Ты можешь ненавидеть игру, но не игроков.
Утвиллер даже не глянул на конверт.
– Ты решился на это не только из-за Гилберта.
– Уильям…
– Он угрожал Вивиан, я прав? Кто он? Что между вами произошло?
Между кем? Мной и Виви? Или – мной и Говардом? Может, между нами тремя?
– Я не могу тебе рассказать.
– Обратись в полицию.
– Не могу.
– Значит, ты не передумал?
Он ждал моего ответа. Справедливости ради вопрос не был риторическим.
– Нет.
– Могу я сказать или сделать что-нибудь, чтобы ты передумал?
– Нет.
– Ты уверен?
– Нет, – негромко повторил я после паузы. – Прочитай письмо, если я не вернусь до третьего февраля. Я могу на тебя положиться?
Вилли рухнул обратно в кресло.
– Ты знаешь ответ. Всегда.
Я вернулся домой в половине шестого утра, поднялся прямиком в спальню и, не раздеваясь, забрался под одеяло. Проснулся в полдень и до конца дня завершал приготовления.
На часах было начало восьмого вечера, а я по-прежнему не опрокинул ни одного стакана: ни сегодня, ни вчера, вот уже месяц как. Я приготовил утиную грудку в винном соусе со спаржей и ужинал за обеденным столом, в сумрачной тишине. Получилось грубовато, но вкусно. Говард научил меня ценить процесс приготовления пищи. Оставшееся вино я сунул в холодильник, равнодушный к его присутствию. Само по себе это произвело на меня впечатление странное, почти пьянящее.
Ранним утром, двадцать первого января, я покинул Шардон. К моей воображаемой документалке «Как я надрался в баре, сел за руль, сбил парня, оказавшегося наемным убийцей, уехал с места аварии – и что из этого вышло. История Дэнни» следует добавить еще одну надпись.
Готовы?
