На первый этаж я вернулся уже без дорожной сумки. Чертово чучело действовало мне на нервы. Знания, что оно по-прежнему стоит в темноте и таращится в никуда, оказалось достаточно, чтобы всерьез рассмотреть идею ночевки в другом месте. Скажем, в закусочной, возле того милого инвалидного кресла, которое заскрипит и медленно подъедет ко мне, как только я начну проваливаться в сон. Интересно, куда подевался хозяин кресла? Встал, станцевал чечетку и убрался на своих двоих?
Забвение – вот что ждет все маленькие городки. А еще зов из темноты. Зов о помощи – так его назвал Холт. Не на каждый зов о помощи следует отзываться.
Я не верил в призраков, демонов, монстров. Но я верил в людей, теряющих человеческое обличье. Не в перевертышей, а в зверей, ходящих на задних лапах, с глазами холодными, как лед. Как у того верзилы, который брал у меня автограф. Почему я вспомнил о нем? Вероятно, из-за чучела медведя, вернее, из-за черного вулканического стекла его глаз, зияющих глубоко в глазницах. Когда придет время, из них вырвется пламя и уже не утихнет, пока не получит желаемого. У здоровяка были такие же глаза.
Перекусив вяленым мясом, я разложился в зоне отдыха, расшнуровал ботинки, забрался в спальник и провел большим пальцем по экрану мобильника. Сигнала не было. Идеальное место, если хочешь сбежать от мира. Или заставить кого-то исчезнуть.
Я выключил фонарик.
Фойе погрузилось во тьму.
Я множество раз снимал оружие с предохранителя, наводил на живое существо и тянул за спусковой крючок. Но направить ружье, заряженное, снятое с предохранителя, в человека… Сама мысль была мне неприятна, как может быть неприятна сырая одежда на голом теле. Впрочем, когда дойдет до дела, моя рука не дрогнет. В этом я уже убедился.
Постепенно из темноты выступили очертания лестницы, регистрационной стойки и люстры. Я призвал старую фантазию: номер с видом на Центральный парк, белые хрустящие простыни, розы в вазе на прикроватном столике… И не заметил, как оступился в сон.
Где-то там – в темноте такой яркой, что она стала почти светом, – продолжал поскрипывать флюгер.
Меня что-то разбудило. Захватив пистолет, я вышел из гостиницы. Небо снова затянуло. Снег сыпал в луче фонаря, точно искры от бесшумной сварки. Пока я спал, намело еще дюйм. Перед гостиницей стоял лис и внимательно смотрел на меня. Самцы менее пугливы и чаще выходят к людям. Я бросил ему несколько полосок мяса. Лис сгустком огня метнулся к мясу, поддел его зубами и стремительно юркнул в укрытие деревьев.
Некоторое время я продолжал смотреть ему вслед. Затем вернулся в «Хорслейк Инн». Забираясь в спальный мешок, представлял, как лис забирается в свою нору и устраивается поудобнее, чтобы остаток ночи провести в безопасной темноте.
Я проснулся от тусклого света, наполнявшего пыльное фойе. Сегодня все закончится. С этой мыслью я шнуровал ледяные ботинки. Меня немного мутило, но я заставил себя доесть вяленое мясо.
Вековые ели высились в предрассветном молчании, под их раскидистыми ветвями у корней до сих пор лежала ночь. Я свернул в лес, на нетронутую целину, где вскоре наткнулся на отпечатки лисьих лап, глубоко проваливавшихся в сугробы. То, что здесь пробегала самка, я понял, изучив следы: шаг короче, лапа изящнее. Люди часто звонят в полицию, принимая лисьи крики за женские.
Холм напоминал вспененный вал. Солнце только взошло, осветив его восточный склон. В морозном воздухе искрились кристаллики льда. Я поднялся на вершину, снял ружье с плеча и, вспомнив, как стоял тут накануне встречи с Питером Бакли, приложил бинокль к глазам.
Солнце слепило.
Ярко блестела озерная гладь – снег, покрывавший лед.
Больше никаких следов я не заметил. Но их мог скрыть ночной снегопад. В конце концов, озеро не отдает своих…
Сердце пропустило удар.
Минуточку.
Опустив бинокль, я обвел взглядом округу. Тени торчали штырями. Снова поднес его к глазам. Опустил. Еще один неторопливый взгляд.
Ошибки быть не могло.
Из ельника на противоположном берегу вилась струйка дыма.
Я провел на холме около пяти часов, наблюдая за противоположным берегом. Там была хижина, в которой кто-то топил дровяную печь.
Ни разу не бросив взор в сторону особняка, я спустился до середины холма. Остановился возле расщелины в камнях, посмотрел на оставленные мной следы и забрался в сумрак. Стараясь не задеть головой низкий неровный потолок, я включил фонарь. И очень вовремя, доложу вам. Иначе полетел бы вверх тормашками с восьмифутового нагромождения камней.
Не знаю, как я преодолел спуск с фонарем в одной руке и рюкзаком – за спиной. Вглубь уводил узкий ход. На одно безумное мгновение я увидел впереди что-то огромное и чешуйчатое, с жуткими розовыми глазами – и вышел к тупику. На уровне пола был лаз, в который взрослому человеку не протиснуться. Сбросив рюкзак и чехол с ружьем, я лег на живот и посветил в лаз. Ничего. Камень и земля.
