Оба кольца – помолвочное и обручальное – лежали на прикроватном столике: она сняла их еще двадцатого сентября и не смогла заставить себя снова их надеть. На крупном желтом бриллианте скопился слой пыли. Почему она до сих пор не подала на развод? Ведь если быть до конца откровенной, Вивиан сомневалась, что последние два года Дэн любил ее – вероятно, просто считал, что имеет на нее право.
Хотелось бы сказать, что ему пришлось постараться, чтобы добиться ее расположения, но это было не так. В тот самый миг, когда она встретилась взглядом с высоким бородачом с волосами цвета спелой ржи, завязанными в хвост, в замшевой байкерской куртке, с ключами от машины, взблескивающими в руке, словно блесны с маленькими острыми крючками, у нее задрожали колени, и она знала, что выйдет за этого человека замуж. Вот и весь секрет, как она стала его, и ничьей больше. В конце концов, Дэн всегда получал все, что хотел.
Почему она согласилась приехать? Из-за того, что он напомнил ей о поездке на озеро Джефферсон, о счастливейшем времени в ее – их совместной жизни? Они рыбачили, гуляли по лесу, много смеялись, холодными ночами согревались крепким виски, и он как будто все время чувствовал голод – не мог насытиться ею.
В апреле их браку могло исполниться пять лет.
Нет, дело не только в озере, а в голосе, который она не слышала четыре месяца, хотя казалось, гораздо дольше. Вероятно, не слышала никогда. В голосе, который назвал ее «Виви»… Он показался ей странным, разве нет? Был мягче, тише, менее опасным. И в нем было что-то странно утешительное и убедительное.
А еще этот Дэн говорил… по-другому. «Я понял свои ошибки, порожденные в равной степени моим невежеством и эгоистичностью». Тот Дэн, который вывалился на крыльцо, заливая все своей кровью, сказал бы иначе, и в его речи нашлось бы место слову «гребаный». «Виви, я был гребаным мудаком» – вот как бы он сказал.
«Я теперь другой человек». Насколько другой?
Так почему она согласилась приехать? Осталось ли что-нибудь от данных и полученных клятв? «Я полюбил тебя с той самой минуты, как увидел…» Если даже от кровоподтеков ничего не осталось.
Но кого-то же она любила, кому-то давала обет перед алтарем. Что ж, явно не тому, кто называл ее сукой и попытался запустить собачьей миской ей в голову. Шутка, над которой можно посмеяться до слез или сквозь слезы.
Надо было сказать ему «нет», но в горло словно затолкали стоматологический валик. «Да» оказалось сказать проще. Впрочем, это было весьма специфическое «да», относящееся к вполне конкретному вопросу. Приедет ли она? Да. Вернется ли к нему?
Вивиан посмотрела в окно, позволив свету наполнить глаза.
Вернется ли она к нему?
Первая буква «н», вторая «е»… Не знаю.
Разбив в сковороду два яйца, Вивиан бросила в чашку пакетик зеленого чая с жасмином и залила его горячей водой. На чашке был изображен силуэт человека с трекинговой палкой и рюкзаком за плечами на фоне гранитного монолита Эль-Капитан. Чашка была у нее с того времени, как они с отцом ездили в Йосемити. Сентябрь, 2005 год, в воздухе тянет запахом костров и камней… У камней тоже есть свой запах, который Вивиан безотчетно ассоциировала с древностью.
Глядя на пар, поднимающийся над чаем, пронизанный солнечным светом, она подумала о водопаде Хорстейл, что на восточном склоне Эль-Капитан. Отражая свечение закатного февральского солнца, в сумерках водопад превращался в пылающую оранжевую нить.
Давай, детка, зажги мой огонь. Наполни эту ночь огнем.
Две минуты – и нить меркнет, огонь гаснет.
Позавтракав, Вивиан приняла душ и встала перед зеркалом.
В ноябре она поставила брекеты – не лингвальные, не прозрачные, а старые добрые металлические, самые надежные и самые уродливые. Сначала на верхнюю, потом на нижнюю челюсть. В четверг ей подтянули дуги и все почистили; после подобных манипуляций зубы всегда ныли. Снимать, вернее, отламывать брекеты будут большими кусачками. Еще никогда она так не ждала, чтобы мужчина залез кусачками ей в рот.
Вивиан провела языком по замочкам и дуге на верхней челюсти. Уже сейчас зубы были почти идеально ровными. «Идеально» – что за дурацкое слово! А еще «детка», «куколка», «красотка».
Вот ее мама была настоящей красавицей. Обладательница копны темно-рыжих волос и пронзительных ореховых глаз, Кэтрин Хоули с детства знала, что хочет связать свою жизнь с лошадьми. Она подрабатывала моделью, чтобы накопить денег на занятия конным спортом, но в итоге рассталась с лошадьми на пять лет. Ей было двадцать два, когда она, бросив все, переехала в сельскую глубинку вместе с тридцатилетним Джоном Эбрайтом, ветеринаром в маленькой ветклинике в Эль Рино, штат Оклахома. А через девять месяцев родилась Вивиан. Джон Эбрайт влюбился в свою будущую жену, увидев ее на обложке модного журнала, и отправился за ней за полторы тысячи миль.
