На полях лежало заготовленное сено в рулонах, над головой – безграничное небо, вокруг – зернохранилища. От асфальтовой дороги отходил проселок, превращавшийся в болото после каждого дождя, так что пройти по нему можно было только в резиновых сапогах. У них были лошади – Искра, Хамелеон, Лукреция. Запах сена, навоза и плодородной земли.
Через восемь лет мама уйдет в эту землю, отец продаст дом, лошадей, и они переберутся в Атенс, город на юго-востоке штата Огайо. Лошади были такой же частью Кэтрин Хоули, как и обручальное кольцо. Вот только кольцо Вивиан смогла оставить себе.
Временами становится легче. А временами кажется, что легче никогда не станет.
Она позвонила отцу. Пап, я не приеду на ужин… Наверное, простудилась… Только не волнуйся, ладно?
Это не была частичная правда или полуправда – нет, это была откровенная ложь. Отец до сих пор не знал, что она ушла от Дэна, и Вивиан не собиралась посвящать его в это. Особенно теперь, когда она – что? Совершает ошибку?
Вытащив рюкзак из стенного шкафа в спальне, Вивиан, немного подумав, сдвинула вешалки влево, протянула руку в темноту и извлекла компрессионный мешок, в котором хранила спальник – в форме кокона, с синтетическим двухслойным утеплителем и анатомическим капюшоном. Стоит однажды извлечь спальник из «родного» чехла, как запихнуть его обратно уже будет невозможно.
В рюкзак отправилась сменная одежда; фонарь и косметичку с зубной щеткой, пастой и полоскалкой она засунула в боковое отделение. Рюкзак был компактным, с узкими плечевыми лямками цвета графита, креплением для ледоруба и большим карманом спереди. Вивиан купила его еще в колледже и с тех пор брала во все походы. Например, на озеро Джефферсон.
Она надела брюки карго, футболку, сверху – флисовую толстовку с воротником-стойкой и короткой «молнией». Собрала волосы в высокий хвост и двумя невидимками подхватила непослушные пряди, тут же упавшие ей на глаза. Можно было бы сделать низкий пучок – не то балетный, не то свадебный, – но для этого волосы надо расчесать тщательнее, чем обычно. Кроме того, пучок распадется к концу дня под тяжестью ее волос, сменив «дорогую небрежность» на обыкновенную неряшливость, а хвост делается быстро, выглядит сносно и держится до победного.
Зашнуровав ботинки и накинув коричневую куртку, Вивиан остановилась на пороге. Возникло чувство, что она больше никогда сюда не вернется. Может, надо было лучше подготовиться? Как будто можно подготовиться к тому, что твоя жизнь изменится через считаные часы.
Однако чувство прошло, она закрыла дверь, закинула рюкзак на плечо и подхватила спальник. Что ж, кое-что она все же выяснила: от клятв еще что-то осталось – достаточно, чтобы проехать пятьсот миль.
Вивиан подумала о кольцах на прикроватном столике. Глубоко внутри она знала: это в прошлом. Хотя прошлое всегда будет частью настоящего и будущего.
– Сегодня она будет здесь, – сообщил Говард, бодрым шагом входя в комнату и включая кемпинговый фонарь в углу.
Я временно ослеп. Когда зрение вернулось, я увидел, что с собой он принес ведро – то самое, в которое я имел честь пару раз проблеваться. Пока не пришел Холт, я был уверен, что сижу за столиком в ресторане и жестом показываю официанту, что хочу еще один виски, культурно разбавленный крупными кусками льда.
– Говард, – прохрипел я, сжимая кулаки. Нейлоновые веревки на запястьях потемнели от крови, кисти распухли; такими руками я не расчертил бы даже поле для крестиков-ноликов. – Не ввязывай ее в наши с тобой дела.
– У меня с тобой больше нет никаких дел. Я просто хочу сделать тебе больно. – И Говард окатил меня из ведра – водой с кусками нерастаявшего снега. – Надеюсь, тебе удалось поспать. Потому что впереди у нас целый день.
После прелюдии в виде ледяного душа мы продолжили с того, на чем остановились накануне. Периодически я терял сознание, и он приводил меня в чувство ударами открытой ладони по затылку, повторяющимися с разницей в несколько секунд. Если и это не помогало, он возвращался с ведром.
Как-то Холт ногой отправил меня на землю вместе со стулом. Схватив меня за волосы, погружал мою голову в воду, позволял сделать несколько глотков воздуха, снова окунал. Я не мог решить, что хуже – пакет, шокер или вода. Наверное, все же вода, потому что совсем скоро моя башка превратилась в льдину, а легкие горели. Я хорошо изучил стенки и дно ведра. Как будто они нуждались в этом.
– Дэниел Джозеф Митчелл, – сказал Говард, когда я жадно глотал воздух сквозь залепившие лицо волосы, – есть у меня предчувствие, что из тебя выйдет толк.
Временами Холт куда-то уходил, но всегда возвращался. Я обращался ко всем, кто готов был меня слушать, просил их, чтобы с ним что-то случилось – несчастный случай, сердечный приступ, в Ведьмин дом нагрянет полиция. Но он всегда возвращался. Его бледное лицо было сосредоточенным, движения – осторожны и неторопливы, обращенные не на облегчение боли, а на ее причинение. Я вдруг подумал, что, должно быть, выгляжу так же, когда пишу.
