– Ее мне читал дедушка перед сном.
– Ты любишь рыбалку.
Это не был вопрос, но она все равно ответила:
– Вовсе нет.
– Тогда зачем тебе такие часы?
– Это часы моего отца.
Он посмотрел на свои часы (потертый ремешок, серебристо-белый циферблат, стрелки и деления – тонкие иглы). Просто посмотрел – не для того, чтобы узнать время или поторопить ее.
Вивиан тайком наблюдала за ним.
– Думаешь, рыбе больно? – Его голос прозвучал задумчиво. Вдруг он повернул голову и встретил ее взгляд холодно и невозмутимо. – Гораздо больше страдания рыбе причиняет не рана от крючка, а страх.
Что-то блеснуло в его глазах. Вивиан почему-то подумала о леске, вспыхивающей в озерной воде. Он отвел взгляд, и когда вновь посмотрел на нее, в нем уже ничего не было.
Так они и сидели, он смотрел в камин, а она ела. Пламя струилось и вспыхивало, крюк поблескивал под потолком – не то омела, не то ведьмина метла, не то грачиное гнездо. Дрова давали много жара; в ближайшие часы они превратятся в газ, воду и уголь. Вивиан подумала, что все это чертовски дико, но почему-то естественно и от этого еще более жутко.
Он отвел ее обратно в подвал – в комнату с дверью, обитой металлом, с ее спальником, брошенном на матрас. Тут-то Вивиан и вспомнила: невидимки остались в земляном полу, под выступом с зазубриной в форме бородки ключа.
– Ты заглядывала в колодец, – шепнула она. – Ты что-то придумаешь.
Поставив фонарь рядом с матрасом, она забралась в спальник, а куртку бросила сверху. Шесть режимов яркости, одна оранжевая кнопка. Индикатор уровня заряда показывал две лампочки из четырех. Много это или мало? Сердце или глаза? Свет или темнота?
Вивиан выключила фонарь.
Неизвестно, насколько хватит аккумуляторов. Может, на четыре часа. Или на сорок. Недавно она была согласна на одну-единственную спичку. А спичка сгорает за двадцать секунд, если держать ее за самый кончик, пока она не начнет жечь пальцы.
Казалось, если темноту разложить в каком-то особом порядке, взглянуть на нее со стороны и обдумать увиденное, она найдет всему объяснение. Но, конечно, как бы она ее ни раскладывала, объяснения не было – ни хорошего, ни плохого.
Адриан оставил «Шевроле Каптива» 2011 года выпуска цвета серый металлик дальше по улице. Кто дважды посмотрит на такую машину? На машину папаши из пригорода – нормальную, как белый штакетник, автоматический разбрызгиватель и гараж, забитый бесполезными примочками вроде кустореза, аккумуляторной воздуходувки и мотобура. Даже он в такой машине становился нормальным, невидимым.
Надев бахилы поверх ботинок пятнадцатого размера, нацепив латексные перчатки, Адриан открыл заднюю дверь и переступил порог кухни в тот момент, когда в воздухе появились первые снежинки.
Пахло сгоревшими тостами. На столешнице – пустая бутылка вина. Цифры на дисплее микроволновки мигнули и сменились на 22:58.
Обладая колоссальным терпением в сочетании с фантастической вовлеченностью в процесс, он стоял совершенно неподвижно, прислушиваясь к царившей в доме тишине. Пока не начал различать совсем слабые звуки: бормотание холодильника, тиканье часов, шорох снега за окном.
Со второго этажа доносился мужской голос.
Адриан открыл холодильник. Яйца, какая-то ерунда, завернутая в пищевую пленку, арахисовая паста, банка майонеза, лайм, тостерный хлеб. Черт, что он ест?
В навесном шкафу нашлись сухие завтраки с Бу Берри, Франкен Берри и с маршмеллоу в виде летучих мышей. Поскольку маскоты хлопьев – монстры, в продаже они появлялись в преддверии Хеллоуина. Где граф Чокула? Впрочем, абсолютным любимцем Адриана всегда был Франкен Берри со вкусом клубники.
Пусто и одиноко. Во всех домах, в которых он бывал, оказывалось пусто и одиноко, и речь не о мебели, картинах или людях. На самом деле в одиночестве нет ничего плохого. Многие дела требуют одиночества. Например, чтение. Или созерцание. Уголки губ Адриана дрогнули. Или тишина. Настоящая тишина требует полного одиночества, поэтому в городах ее днем с огнем не сыскать.
Интересно, в Хорслейке тихо?
Левая перчатка отлепилась от столешницы с тихим чмоканьем; на столешнице был круглый ободок, вероятно, от бокала. Закрыв холодильник, со взглядом, безжизненно устремленным вперед, Адриан прошел в гостиную и опустился в кресло.
Не спеши, сказал он себе. Посиди еще немного. Еще рано. И медленно провел пальцами по швам на брюках – один из механизмов снятия напряжения.
Болевой порог – момент, когда ты начинаешь ощущать боль. Порог терпимости – период, когда ты способен ее переносить. Гребаная агония – когда боли столько, что ты перестаешь ее замечать. Сколько боли ты можешь вынести? Как долго можешь существовать в ней? Пробыть в костре, пока не начнешь обугливаться? Долго. Неделя, две недели, месяц. В итоге ты понимаешь, что в действительности никогда не покидал темноту и стул в темноте, просто тебе удалось убедить себя в обратном.
