Письмо пришло через шесть минут – с адресом, пунктом назначения и фотографией.
Адриан открыл Google Maps, затем нажал «ответить», написал: «Завтра, после 22:00, на Главной улице».
На фотографии, прикрепленной к письму, был мужчина лет двадцати пяти: светло-русые волосы, серые глаза смеются беззвучным смехом.
Все складывалось любопытно. Он как раз собирался в Кливленд навестить старого приятеля. Впрочем, это дело пары часов, и у него будет вся ночь, чтобы заглянуть по нужному адресу.
Удалив переписку, Адриан перевел компьютер в спящий режим. Рассматривая свое отражение в погасшем экране, он вспоминал, как девятого декабря битый час не выпускал из рук журнал с Митчеллом на обложке.
«Уолмарт Суперсентер», Лансинг, Мичиган. Почти полдень. В какой-то момент, скрипнув колесиком и задев его по ноге, рядом остановилась тележка. «В настоящее время Митчелл живет в Шардоне, Огайо. Художник ведет замкнутый образ жизни, избегает контактов с…»
– Прошу прощения, не могли бы вы немного подвинуться? Вы загораживаете полку с вяленым мясом… Так и знала, что где-то видела его!
Адриан медленно повернул голову и опустил на женщину взгляд замороженных черных глаз. Завивка на осветленных до желтизны волосах, рыхлые ляжки, около сорока.
– Кого?
Женщина оставила тележку, подошла к нему, доставая ему только до середины плеча, и ткнула в художника пальцем с острым красным ногтем:
– Вот кого! А он все отнекивался. Уверяю вас, вы меня с кем-то путаете, – передразнила она. – У меня отличная память на лица!
– Где?
– Парадайс. Это на Верхнем полуострове.
– Когда?
– Двадцать первого ноября. В тот день мы видели колокол Эдмунда Фицджеральда.
Адриан подставил журнальный разворот под длинные потолочные лампы, напоминающие рубцы на его теле или инверсионные следы ракет, чтобы свет не бликовал на лице жены художника, а залил его ровным сиянием.
– А ее? – спросил он.
Женщина покачала головой:
– Он был один.
Сунув журнал обратно, Адриан пошел и напился воды в питьевом фонтанчике у туалетов в глубине огромного зала.
Тогда он не придал этому значения. Парадайс, Верхний полуостров. Какое ему дело, где Митчелл торчит в свободное от работы время? Но на прошлой неделе, двадцать первого января, в четверг, он встретил его в забегаловке на шоссе 23. И солгал ему, сообщив, что репродукция его картины висит у него в гостиной.
Во-первых, это была открытка с репродукцией за десять баксов плюс налог, которую он купил в сувенирном магазине на выходе с выставки. Экспозицию «Пустых комнат» составляли пятьдесят три работы. Приглушенное освещение и близость картин позволили достигнуть эффекта погружения. Адриан бродил мимо полотен, подолгу задерживаясь возле каждого, пытаясь проникнуть за краску, грунтовку и холст – в момент, застывший во времени. Почувствовать, как ускользает реальность. Приблизиться к грани необъяснимого.
Во-вторых, для того чтобы вешать картины в гостиной, нужен дом. Тем не менее, переступая порог номера в очередной гостинице или мотеле, Адриан первым делом пристраивал открытку на видное место.
Голос у Митчелла оказался низким, с хрипотцой. Руки – крупные кисти, мягкие пальцы, здоровые костяшки. Впрочем, будь они ему так уж дороги, он бы не брал в них ничего, кроме кисти. Еще он старательно отводил глаза. Видимо, потому что Адриан – настоящая куколка. Усмехнувшись, он потер рубец на щеке и вспомнил, что когда указал Митчеллу на мокрые штанишки, на лице того появилась гримаса отвращения, словно Адриан как минимум вытащил свой конец и поводил им по его тарелке. И снова художник быстро совладал с собой, сменив отвращение на полное безразличие. Адриану понравилось, как тот справился со своими чувствами. Без сучка, без задоринки. Но, повернувшись к Митчеллу спиной, он продолжал чувствовать на себе его ледяной взгляд, в котором не осталось ни отвращения, ни безразличия. Знал, что в этот самый момент у них происходит совсем другой разговор. И, вероятно, однажды они его продолжат – вслух.
Хотя губы мужчины на фотографии, прикрепленной к письму, были полнее, рот – шире, а волосы короче, он был точной копией старшего брата.
Внутри башки Адриана со скрежетом провернулась одна из самых ржавых шестеренок. И все встало на место – не совсем на нужное, необходимо было еще доработать кувалдой. Но это было уже кое-что. Говард в Хорслейке, Верхний полуостров Мичигана. Хорслейк – в тридцати милях от Парадайса, где Митчелла в ноябре видела та женщина. Шоссе 23 ведет на север.
Какие счеты у Говарда с художником? На что Митчелл решился? Как правило, люди с таким выражением глаз, какое было у него, когда он ковырялся в своей еде, приняли некое решение, одновременно приносящее облегчение и пугающее до усрачки. У его брата были другие глаза. Вот у их отца на фотографии в Википедии глаза были в точности такими. Травлеными. Со смехом, ставшим морщинками в уголках.
Неудивительно, что Митчелл отказывался говорить о своем детстве. Трудно говорить о более высоком уровне насилия и при этом не чувствовать свою ущербность.
