– Что вы, конечно нет! – печально улыбнулась Настина мама. – Она верит в Ангелов, что они приходят к тем, кто их ждет. Говорит, видела во сне тоннель света, а из него ей навстречу вышел Ангел. Доктор объяснил мне это явление. Во время глубокого сна замедляется дыхание, кровь приносит в мозг все меньше кислорода. Начинается гипоксия. Зрительная кора мозга отключается быстрее, чем затылочная, и поле зрения при этом резко сужается. Остается узкая полоса, обеспечивающая центральное зрение – искомый тоннель. Галлюцинации при пробуждении, повторяющиеся сны – тоже от нехватки кислорода. В общем, все объяснимо, но, к несчастью, не лечится.
Погруженный в свои мысли, он медленно спускался по лестнице, залитой серым утренним светом из маленьких окон под потолком, и только сейчас заметил, что был в рубашке и джинсах, а не в служебной форме. Значит, Настя действительно приняла его за Ангела своих снов.
****
– Да, сейчас все безысходно, и ты понимаешь, что не в силах что-либо изменить в своей жизни, и смерть – лучший и достойный выход. Если ты готов сделать последний шаг, никто не сможет тебе помешать. Ты сам выбираешь: жизнь или смерть. Я не собираюсь вмешиваться в твою судьбу. Но ты можешь отложить это решение и прожить еще один день и одну ночь. А если умрешь, то уже не вернешься. Возможно, через день ты захочешь изменить все, но будет уже поздно. Ты можешь что-либо менять, только оставшись в живых. В жизни все меняется и все проходит. Любая боль, даже самая сильная, даже твоя, – вещал коллега проникновенным голосом в трубку.
– Нужна помощь? – зевнув, поинтересовался Ангел.
– Пустой, – одними губами ответил тот, продолжая гонять футбольный мяч по полю на экране монитора. – Звонит, чтобы поговорить.
Весенне-летнее обострение. Ангел почувствовал себя смертельно уставшим, он не спал уже двое суток. По весне, с первыми лучами солнца их становится больше, а к середине лета работа уже кипит. Дождем они сыплются с крыш, режут вены, вешаются, глотают таблетки. Наверно, их толкает в пропасть именно контраст между расцветающей навстречу солнцу природой и могильной тишиной и беспросветностью внутри них самих. Ему вспомнились глаза парнишки, который прыгнул с моста. Они вовремя натянули страховку.
«Я не пойду в камеру! – кричал он. – Лучше смерть!» Он отчаянно бился в страховочной сети, как пойманная рыба, хватая ртом воздух. А они отвезли его в психиатрическую больницу. Та же тюрьма, только спать он будет на мягких подушках, а не на нарах, и выйдет оттуда, накачанный транквилизаторами, с блуждающей равнодушной ко всему, даже к смерти, улыбкой. Все начинается с глупости: напились с друзьями и разбили витрину магазина. Им всем дали условно, а его – в колонию. Как ему удалось сбежать из–под стражи, Ангел не спрашивал. Только знал про себя, что жизнь –вообще вечная камера, пожизненное заключение, ибо добровольное. Мы сами запираем себя в камере, поэтому покинуть ее не в силах. И весь этот бред о том, что мы – хозяева своей судьбы, всего лишь реклама. Они только говорят, что ты сам выбираешь, но на деле за тебя уже все решено. Кем? Он не знал. Став Ангелом, он искренне желал сделать этот мир лучше или хотя бы искупить собственную вину. Но чем больше смертей ты видел, тем меньшее значение ты им придаешь. Стирается грань. Ты лишь безучастно наблюдаешь, как на крышах домов засыпают и просыпаются облака, и твоя жизнь течет вслед за ними в пустоту, в бесконечность бессмысленных и похожих друг на друга дней и ночей. Ничего не изменится. Ничего не пройдет. Забудется, но не простится.
– Гооол! – прокричал напарник в наступившей тишине.
Человек, недавно звонивший, наверно, решил последовать его совету и отложить свое черное дело на завтра. Но Ангел знал, что дневное затишье мимолетно, а ночью телефон вновь разорвет от криков их душ, и боль ливнем хлынет из трубки.
