Девочка вдруг поднимает глаза и долго смотрит на рисунок бабочки над головой. Только бы она не улетела, не покинула ее снова! Ангел никогда не пользовался инструкциями и говорил людям лишь то, во что верил сам. Но вдруг ему показалось, что это как раз тот безнадежный случай, где они бессильны. Есть парасуицид, то есть попытка покончить с собой от внезапного отчаяния, в состоянии аффекта, попытка показать всем свои раны, привлечь внимание к своим страданиям. Ложный суицид. Таких можно спасти, и они, как могут, спасают. Но есть и другие. Они не кричат о смерти, не жалуются, не звонят по телефону. От них не спрячешь ни таблетки, ни ножи, ни веревки. Они с завидным упорством повторяют попытки уйти из жизни, пробуя все новые и новые методы, все продумывают, и в конце концов им удается покинуть этот мир навсегда. Вешаются даже в психиатрической больнице под неустанным наблюдением врачей.
Он прошел сквозь темноту комнаты к окну и раздернул тяжелые шторы. Там, внизу, город праздновал наступление вечера. После работы люди спешили в бары, на танцплощадки, прогуляться по паркам и сверкающим неоновыми огнями улицам. Вечный праздник жизни, которая не замирает в мегаполисе ни на секунду. Когда-то и у Ангела была своя жизнь и свой праздник. Маленькая семейная консультация, где он выслушивал каждый день скучающих домохозяек, жалующихся на невнимательных и неласковых мужей. Дорогой автомобиль и квартира на тихой окраине Москвы в престижном районе. Молодая, красивая и влюбленная в него жена. И вечерами они гуляли в парке, умиротворенно наблюдая, как по аллеям крадется вечер, окутывая голубоватой дымкой кроны деревьев.
В жизни действительно что-то проходит, но только не боль, а как раз наоборот, это счастье может оборваться в любую секунду. И тебе останется только одно: смотреть сквозь пустые времена, как облака засыпают и просыпаются на крышах города. В доме твоем навсегда поселится тишина, и все в нем покроет такой слой пыли, что невозможно будет дышать.
– Мужчина, купите щенка! – обратилась к нему невысокая женщина у входа в метро, когда он возвращался домой после смены.
Ангел рассеянно оглянулся. Из цветастого платка выглядывала острая мордочка таксы.
– Ну, посмотрите же, какие мы хорошенькие! – не отставала женщина.
Ангел машинально погладил щенка, женщина приблизилась к нему вплотную, и юркий таксенок переполз из платка ему под куртку.
– Норная порода, на лис охотится, – пояснила она.
– Я не охотник, – возразил Ангел.
– Да он домашний совсем, очень дружелюбный, спать с вами будет вместе.
– Спать? – переспросил Ангел.
Таксенок выглянул из–под куртки, лизнул его в небритую щеку и замер, уткнувшись холодным носом в шею, прижавшись к нему и часто дыша. Ангелу вдруг вспомнилось дыхание Насти, легкое прикосновение лепестков фиалки…
– Кажется, я придумал, чьи сны ты будешь стеречь, – и он ласково потрепал щенка по загривку.
****
– Только собаки нам и не хватает! – встретила его в дверях Настина мама.
–Я подумал, что Насте нужен друг, – улыбнулся Ангел. – Это такса, самая веселая и дружелюбная собака на свете, будет охранять сон вашей дочери и будить ее, если потребуется, чтобы и вы тоже могли отдыхать хоть иногда.
Мама взяла щенка на руки, и он прильнул к ней всем своим маленьким тельцем, словно пытаясь согреться.
– Ты чего дрожишь? Тепло же на улице, лето. Пойдем, молочка тебе налью, – и она понесла таксенка на кухню. – Настя в магазин побежала, проходите, подождите ее, – крикнула она Ангелу уже с кухни.
– Как она? – спросил Ангел.
– Последние несколько дней все хорошо, приступов больше не было, спит понемногу то днем, то ночью. Но это нормальный сон, не внезапные падения и не глубокий, чтоб задыхаться.
Ангел присел на краешек стула за кухонным столом, глядя, как таксенок жадно лакает молоко, чавкая и разбрызгивая его по полу. Мама тоже с улыбкой наблюдала за щенком.
– Друг ей действительно нужен, – задумчиво произнесла она. – Настя очень открытая девочка, но ей трудно общаться с людьми. Кто узнает о ее болезни, начинает ее избегать – побаивается. А одиночество никого не сделало счастливым.
– Сколько вам лет? – вдруг спросила она прямо, без всякого перехода.
– Через десять дней стукнет сорок, – честно признался Ангел.
– А мне сорок два, мы с вами почти ровесники, – и она горько покачала головой, словно уже зная его ответ.
– Я не причиню зла вашей дочери, в жизни я и так уже натворил достаточно.
– Я знаю, – вздохнула она. – Каждый в чем-то виновен, по крайней мере, перед собой.
Они замолчали. Ангел смотрел в окно, мама поднялась из-за стола, чтобы налить ему кофе.
– А чем вы занимаетесь? – спросила она, ставя чашку на стол перед Ангелом.
– Я работаю… в службе спасения, – замялся Ангел, не зная, как уточнить про подразделение. Никакая сила не заставила бы его произнести слово «суицид» здесь, в этом доме, где так верят в жизнь и ждут перемен.
– Ангел–Хранитель значит? – хитро прищурив глаза, улыбнулась она в ответ.
Он молча кивнул.
