Насте вдруг показалось, что дождь зашумел в динамике телефона между короткими гудками.
Когда небеса открываются, на Землю приходят Ангелы…
Настя подняла глаза: небо спеленовано тучами крепко, как младенец.
****
Настя дождалась. Настал вечер откровений для Ангела. Невозможно годами вслепую брести сквозь толпу, считая ее безликой. Рано или поздно ты кого-то узнаешь в потоке лиц, рано или поздно кто-то склонит голову на твое плечо, и ты не сможешь пошевелиться. Они шли из кино по ночным улицам, отражаясь в дождливых витринах, и вывески этих витрин сверкали всеми цветами радуги в лужах у них под ногами. После уютного тепла кинозала Настя дрожала от холода и все крепче прижималась к нему.
– Мы поженились 22–го, – рассказывал Ангел. – Две двойки. Пара лебедей. Лебединая верность. Знаешь, бывают женщины–матери, а бывают женщины–любовницы. Как и в природе, лебеди не слишком охраняют свои гнезда, но зато лебединые пары складываются на всю жизнь. Существует легенда, что лебедь, оставшийся один, сложит крылья и кинется с высоты полета вниз головой, он не будет жить без партнера. И, наоборот, тигры, например, живут по одной особи – каждый на своей территории. Тигрица сама воспитывает малышей, она способна перегрызть горло любому, кто угрожает ее тигрятам, включая их же отца. Некоторые женщины вообще самодостаточны от природы. Они воспринимают мужчин лишь в качестве производителей или, в крайнем случае, гарантов обеспеченного и счастливого будущего своих чад. Но только не она. Она была типичной любовницей. Лебедем, второй двойкой в нашем союзе. Мы заперты были с ней друг у друга внутри. Бабочки в янтаре. И никто не хотел отдавать другому ключи. Я уже любил другую, ту, которая счастлива в браке лишь потому, что муж ее был как раз тем гарантом будущего ее сына. Гарантии всегда важнее любви.
Мы жили во сне. И лишь во сне я позволял себе любить искренне. Это могло бы продолжаться вечно. Жизнь во сне бывает гораздо счастливее, чем наяву. Гораздо проще любить того, кого нет рядом. Это затягивает. Такая любовь не приносит боли, не требует никаких жертв. Лишь каждый день ты безмерно тоскуешь оттого, что те, кого нет рядом, не делят с тобой постель и кров. Мы уже не могли проснуться.
– А что было потом? – спросила Настя.
– Потом? Она покончила с собой, а я стал твоим Ангелом–хранителем.
– Поэтому ты спасаешь самоубийц?
– Спасаю? Нет, спасать – значит дарить новую жизнь. А я всего лишь не даю им умереть. Хотя тогда мне это показалось единственно верным выходом. Ее предсмертную записку читали все, и все они заговорили о раскаянии. И мне пришлось выбрать себе наказание.
– А та, другая, ты видел ее с тех пор? – вопрос, который Ангел ждал и боялся услышать.
– Нет, я забыл ее сразу, как все это случилось. Наверно, измени я жене с ней раз, и возможно, разочарование охладило бы пыл, все прошло бы, и она бы простила. Но мысли, постоянное незримое присутствие третьего в доме, в постели. Жить становится невыносимо.
Настя молчала в ответ. Она упорно продолжала верить, что Ангел спустился с небес к ней одной.
– Все, хватит, – поднял Ангел ее подбородок и заглянул в глаза. – Нельзя ревновать к прошлому. Я уже в том возрасте, когда у человека может и должно быть прошлое.
Они спустились в метро.
– Извини, что не на машине. Не могу бросить пить. Каждое утро начинается с рюмки. Это как анестезия. Вроде, пьешь по глотку, но за руль садиться уже нельзя.
– Теперь бросишь, – уверенно произнесла Настя. – Метро – маленький ад. Здесь нет воздуха. Больше всего я боюсь упасть именно в метро: меня затопчут.
Но и глубоким вечером в вагонах метро многолюдно. На одной из станций в вагон зашел нищий без обеих рук.
– Подайте, кто что сможет, – затянул он по привычке поспешно отвернувшимся спинам.
– Вот, – протянули ему молодые ребята недопитую колу в пластиковой бутылке. – Денег все равно нет, а в коле – сахар, эндорфины – гормоны радости.
Нищий улыбнулся во весь беззубый рот и стиснул бутылку своими обрубками. У всех вокруг эта сцена тоже вызвала улыбку, и люди начали звенеть мелочью.
– Видишь, даже в аду люди не перестают улыбаться, – попробовал пошутить Ангел.
Но чем ближе они подъезжали к дому, тем печальнее и молчаливее она становилась.
– Ты придешь ко мне в больницу? – спросила Настя, собираясь выходить.
– Обязательно. И на море мы еще съездим, – он выскочил вслед за ней и пошел рядом по платформе.
– Врач сказал мне, что я больше не увижу моря, – она шагала, низко опустив голову.
Ангел невольно улыбнулся, вспоминая поцелуй в темноте кинозала, которым он осушил ее слезы. Она увидела море на экране и разрыдалась так громко, что впереди сидящие начали оборачиваться в их сторону. Он целовал ее слишком жестко, слишком по-мужски, но волновался при этом как мальчишка. «У юности нет возраста», – медленно проплыла в голове прочитанная когда-то фраза.
– Не нужно верить всему, что тебе говорят. Последнее слово – всегда твое, – сказал он ей на прощание.
Ночь разбудила Ангела ледяной дрожью. Он спал на полу, один в темноте огромной и такой пустой без мебели квартире.
