Процесс одевания непривычного мундира уже был доведен до автоматизма, поэтому Ян особо и не задумывался над витиеватой шнуровкой рубашки, ловко скользя пальцами по петлям и затягивая ткань на все ещё узкой талии и плоском животе. Странно, конечно же, потому что, если судить о человеческих беременностях, живот у него уже должен быть заметен, второй месяц, как-никак, но если исходить из того, что отцом ребёнка был ассасин, воин и маг, то все, похоже, было в норме. Омега понимал, что его малыш тоже будет ассасином, более того, сильным магом, поскольку уже сейчас магия малыша выплескивалась наружу через его тело, поэтому вполне рационально предполагал, что носить он будет не привычные девять месяцев, а почти в два раза больше, хотя это было ему на руку.
Присев на кровать, Ян натянул удобные сапоги, встал, притопнул, чтобы обувь села как раз по ноге, и, бесшумно вогнав меч в ножны, которые висели на поясе, двумя кожаными ремешками оплетая его талию, подошел к двери. Риверс на миг задержался, чтобы произнести простое заклинание, от чего магические кристаллы постепенно начали угасать, а уже после покинул свою спальню, направляясь в тренировочный зал в сопровождении немногословного и всегда следующего за ним тенью Галлаэра. По началу он постоянно оглядывался, никак не мог привыкнуть к своему, как оказалось, надсмотрщику, который был далеко не простым омегой. Мужчина владел магией, хотя скрывал это и свой дар не применял, но Яну было достаточно и одного случая, когда он попытался тайком обследовать замок, чтобы понять, что Галлаэр ему не друг, но и не враг, просто тень, которая следует за ним по пятам, и на присутствие которой не стоит обращать внимания.
За этот месяц, который он провел во дворце императора Тул, Яну пришлось привыкнуть ко многому, в том числе и к тому, что большинство демонов считало его подстилкой владыки, но сам омега уже понял, что по этому поводу ему не стоит не то что возмущаться, а даже обращать внимания на шепотки не стоит, потому что для него главным было то, к чему он стремился – свобода, а все остальное он предпочитал пропускать мимо ушей. К тому же, пребывание в Тул, рядом с Рхеттом, постоянные тренировки на мечах, занятия магией, изучение истории и астрологии, чем, кстати, он был весьма удивлен, занимало практически все его свободное время, оставляя лишь крохи на то, чтобы помнить и не забывать о том, что он – мольфар, что его удел – это весь мир, и что его пристанище - временно. Рхетт называл его мысли философским подходом к ситуации, на что сам омега лишь фыркал, считая абсолютно излишним вступать с Рассеном в какие-либо дискуссии, да и сам дельта спуску ему не давал, даже невзирая на беременность, разве что перерывы между тренировками делал чаще, да кормить приказывал сытно, но в остальном – никаких поблажек. И со временем Ян привык, отгородился от того, что было «до», старался не думать, о том, что в Равене, в полном неведение, живет его семья, что Дэон, возможно, уже и думать о нем позабыл, и что Ноэль… нет, о полуэльфе Риверс вообще старался не вспоминать, потому что это мешало, отвлекало, сбивало с намеченного пути, и Ян понял, что его сердце огрубело. К своему удивлению, он совершенно не озаботился по этому поводу, наоборот, даже был рад тому, что боли, которая прошибала его тело в первые дни, врывалась в его сны и делала слабым, больше нет, а пустота… омега надеялся в скором времени заполнить её счастьем отцовства.
Да, Ян не питал никаких иллюзий и уже смирился со своим положением, понимая, что даже если Рхетт его и отпустит, то это будет очень нескоро, потому что, как бы упорно, усиленно, до измора он ни упражнялся с мечом и в магии, до совершенства, до победы над Саэлем, ему было ещё очень далеко. К тому же, все более чем отчетливо указывало на то, что он остался сам, наедине с врагом, со злом, с собственными страхами, и это заставляло его бороться, идти вперед, переступать через личные принципы, закрывать глаза на якобы приятельские отношения со многими дельтами, которые были поражены его силой и относились к нему… с должным уважением, держать лицо при личных встречах с императором, который едва ли не каждый вечер приглашал его на ужин в свои комнаты, и помнить о своем сыне, ради которого он все это и делал.
