Да, Афины делали остальной мир варварским. Чувство меры бросало обвинение всякому излишеству. Афины ценили славу и щедрость, но не путали их с напыщенностью и кичливостью. Бродя по Афинам, я услаждал свой взор и
Сегодня я разгуливал по Афинам с совсем иным настроением, чем в прошлые недели. Любопытство сменилось эйфорией. Я уже не рыскал с желанием наблюдать и отмечать, я вальяжно и пресыщенно бродил с полузакрытыми глазами, утолив сенсорный голод; мне хотелось снова увидеть такое-то место, снова пройти мимо такого-то храма, несказанно радуясь узнаванию лавочек, фонтанов, раскидистых деревьев и статуй. Я постепенно понял, что́ во мне изменилось: у меня появились привычки и ориентиры, и Афины сделались для меня знакомым городом; из заезжего гостя я превратился в местного жителя; Афины стали моим городом.
Это открытие меня поразило. Мне, многовековому скитальцу по цивилизациям, обреченному никогда не увидеть родной деревни, ощущение принадлежности было почти незнакомо. Такая перемена рисовала возможное будущее: я проведу счастливые дни с Дафной, займусь врачебной практикой – и, может, избавлюсь от акцента.
Желая отпраздновать это решение, я обшарил торговые ряды и подыскал коралловые бусы, которые подчеркнули бы тонкую белую кожу Дафны.
Когда я вернулся домой, меня поджидал юный красавец Крантор, которого я видел у Гиппократа.
– Я искал тебя повсюду, Аргус. Люди Аспасии требуют Гиппократа. Он до сих пор не вернулся из Пирея, вот я и предложил, что ты его заменишь. Что-то стряслось с кормилицей Аспасии, которая нянчила ее в детстве. Она упала и потеряла сознание. Ее никак не разбудить. Не откажи, пойдем со мной к Периклу.
Любопытный поворот! Я поднялся к себе собрать котомку – в отличие от греческих врачей и даже от Гиппократа, я никогда не шел консультировать без кое-каких снадобий и инструментов, например скальпелей, прижигателей, пинцетов, а также перевязочных материалов, столь необходимых в моем искусстве, – и пошел вслед за Крантором.
Перед роскошной виллой Перикла нас уже поджидали слуги. Возможно, они приняли меня за Гиппократа, поскольку тотчас без единого слова распахнули тяжелую, обитую медью дверь, и я оказался в мраморном зале. Уже другие слуги провели нас по коридорам до комнаты, выходившей во внутренний сад, усаженный пышными кустами.
Я приблизился к костистой женщине лет пятидесяти; ее фиолетовые веки были закрыты. Я склонился над ней; несмотря на мертвенную бледность, дыхание жизни не покинуло больную, ее ноздри втягивали воздух. Я заподозрил сотрясение мозга, когда избыток внутричерепной жидкости может привести к параличу.
– Аспасия занята беседой в саду, она сейчас придет! – сообщила мне дородная служанка.
Вдалеке я заметил женщину – та разговаривала с тремя врачевателями, которых я видел у постели больного Калабиса. Голосов я не слышал, но беседа казалась оживленной. Аспасия запальчиво им возражала, видимо желая их осадить. Я все еще различал немногое, лишь грациозный силуэт, переливчатое цветное платье с безупречными свободными складками, тонкие запястья в кольце золотых браслетов. Она резко отвернулась от лекарей и направилась к нам.
Я едва устоял на ногах: Нура!
Ко мне стремительно шла не сожительница Перикла Аспасия – то была Нура.
На секунду я замер. Она приближалась. Я безотчетно развернулся, схватил котомку и кинулся к выходу. Слуги закричали, умоляя меня остановиться, Крантор бросился за мной вдогонку. Ужас придал мне прыти.
Выскочив на улицу, я не сбавлял темпа, пока вилла Перикла не осталась далеко позади.
Крантор, обливаясь потом, догнал меня.
– Что с тобой? – задыхаясь, воскликнул он.
– Я не умею лечить эту болезнь, – пробормотал я. – Лучше спросить Гиппократа.
– Гиппократ еще не вернулся из Пирея!
Я снова пустился бежать, крикнув на повороте:
– Он скоро вернется!
Промахнув второй квартал, я остановился немного отдышаться и успокоиться.
Нура здесь! Та, кого называли Аспасией, была Нурой. Та, которую боготворил Перикл, была Нурой. Теперь я понял, почему личность Аспасии вызывала столь сильные и противоречивые реакции! Нура всегда возбуждала немалые страсти, будь то восторг или ненависть.
