Ночь действительно тогда выдалась лютой: дождь лил, как из ведра, ветер хлестал нещадно, дороги размыло… Казалось, будто сама преисподняя вылезла наверх в этот мир и всячески препятствовала путникам добраться до мага. Всю дорогу Теодор крестился и молился. Молился, сидя на куличках, молился, когда вытаскивал лошадь из грязи. Молился, когда толкал карету сзади, падая навзничь и вновь поднимаясь. Он был уверен, что только молитва помогла им живыми и невредимыми добраться до жилища колдуна. Хотя, как божественная молитва смогла тогда помочь добраться до чернокнижника, то есть до греховного исчадия ада — тут ответа у дворецкого не находилось. Нестыковочка, неразрешимый парадокс. Пару раз Теодор пытался размышлять на эту тему, но ни к чему так и не пришёл, а затем махнул рукой, справедливо решив, что "пути Господни неисповедимы".
Незнамо наверняка, продал ли хозяин душу дьяволу, что вероятнее всего так и есть, но после посещения колдуна дела Арсения Саввича круто пошли в гору. И в долг дали, и всё завертелось, закрутилось, механизм промысла и торговли заработал с удвоенной силой. Уже через полгода состояние купца превышало оное до разорения. Подробности разговора хозяина и чародея Теодор никогда не спрашивал, опасаясь подтверждения своей страшной догадки,но мысленно уже уготовил душе Арсения ад и пламя мук на веки вечные.
Барин помнил верность своего слуги. И умел быть щедрым и благодарным. Теодор по-прежнему считался наёмным дворецким. Но все прекрасно понимали, что он в этом роскошном доме до конца, что бы ни случилось. Для остальных слуг он вышел в ранг барина номер два.
Время шло, состояние купца и промысел росли, и воспоминания о страшной ночи начали потихоньку забываться. А тут раз — и вновь в недобрый час пришла весть от колдуна. Теодор даже зябко поёжился от воспоминаний, несмотря на горящий камин.
А Арсений Саввич читал послание Азриэля:
Купец Фельшау, возбуждённый, откинул на стол послание и сказал:
— Теодор! Скорей же впусти дорогого гостя!
Теодор, понимая барина с полуслова, помчался к калитке. Помчался так, насколько позволяли тяжёлые сапоги, надетые наспех на босу ногу, насколько позволяли немолодой уже возраст — дворецкий приближался к шестому десятку — и выпитая бутылка красного креплёного. То есть, Теодор, хромая, поковылял, лязгая подковами, чем нервировал соседских собак. Сзади раздался шум и окрик хозяина:
— Постой! Я сам его встречу!
И барин промчался мимо спешащего на всех парах дворецкого и самолично открыл калитку.
— Мира тебе и здравствия, Андар, ученик Мастера Азриэля! — витиевато приветствовал меня Арсений Саввич, совершив лёгкий полупоклон. — Проходи же скорее в дом.
Купец был одет в такой же халат, как и дворецкий, только бордового однотонного цвета. На ногах были большие пушистые тапочки. От него пахнуло приятным благоуханием. Отдавало цитрусом с оттенком цветочного. Похоже, торговец знал толк в парфюме.
Я сложил руки в гассё на уровни груди и сделан поклон в ответ.
— И вам доброго здравия, Арсений Саввич! Я не один, а с провожатым. Мы прибыли верхом на его лошадях. Если позволите, можно ли, чтобы Саби-халу переночевал у вас? Дорога была долгая, двенадцать часов пути.
— Стоп, ничего не говори дальше, я всё понял. Конечно же, проходите, места всем хватит. Теодор! Распорядись, чтобы привязали коней и дали им корма. А нам накрой стол в гостиной.
