А пока Волков поспешно мылся, одевался, и не прошло и десяти минут, как они с капитан-лейтенантом сидели под навесом, на теплом ветерке, что бывает в конце мая, и наслаждались завтраком.
— Так расскажите, как взяли лагерь? — спрашивал Брюнхвальд. — Вы представить себе не можете, какое было уныние среди раненых там в Бад-Тельце, когда поначалу узнали, что фон Беренштайн не смог даже перейти реку. Генерал и не остановился там, чтобы рассказать, как все было. Переговорил только с фон Боком, никому больше ничего не сказал и, не удостоив нас даже кивком головы, уехал к себе в Нойнсбург.
— С утра как пошли, так на том берегу и завязли, мужики выставили против меня полторы тысячи людей и уперлись. Мне помог вылезти на берег Пруфф и его картечь, а Эберст даже и построиться на том берегу не смог. Своих сил было мало, чтобы мужиков отодвинуть, а фон Беренштайн не дал мне резервов, хотя я просил его о том два раза, ландскнехты так и простояли на нашем берегу весь день.
— А потом, как все было потом? — спрашивал капитан-лейтенант.
— А потом я узнал, что Железнорукий уехал. — Волков не стал говорить товарищу про Агнес, не нужно ему знать это. — Ну и решил повторить атаку. А мужички без своего главного даже не попытались толком биться, всё больше разбегались.
— Ах, какое славное было дело! Уже все о том говорили, что вы и вправду Длань Господня. Жалею о том, что меня с вами не было.
— Не волнуйтесь, друг мой, доля из трофеев, что причитается второму офицеру, за вами.
— Благодарю вас, друг мой! — Карл Брюнхвальд встал и поклонился.
— Полноте, — Волков жестом велел ему сесть, — ешьте лучше и не волнуйтесь, нет у меня второго офицера, равного вам.
— А господин Рене?
Полковник только поморщился.
— А Роха? Он и человек редкой стойкости!
— Тут не поспоришь, Роха храбрец и очень мне помог, кроме него и Пруффа, не на кого было мне опереться… Но все дела, которые должен вести старший офицер, перекладывает на подчиненных, сам же будет сидеть и пить вино.
— А другие офицеры, новые, как они вам? — спросил Брюнхвальд.
Волков ответить не успел, внимание их привлекли возня и крики слезные.
— Прошу вас, прошу!.. — взвизгивал кто-то с другой стороны шатра.
— Куда? Куда прешь, паскуда! — слышали офицеры грубый голос, в котором Волков сразу узнал голос сержанта своей охраны Уве Вермера.
— Мне надобно к вашему полковнику, к Инквизитору… — рыдал некто голосом тонким.
— Гюнтер, — распорядился Волков, — узнай, что там.
Денщик, что прислуживал офицерам за столом, тут же ушел и почти сразу вернулся.
— Посетитель к вам, а наши люди ему руки ломают.
У кавалера было сейчас очень хорошее настроение, рад он был, что старый его товарищ снова с ним, может, поэтому сказал:
— Пусть допустят.
Гюнтер ушел и вскоре снова вернулся, но теперь с ним шли сержант Вермер и молодой заплаканный человек лет девятнадцати-двадцати. Он сразу начал низко кланяться и, всхлипывая, говорить, хотя не знал, к кому обращаться, смотрел то на Волкова, то на Брюнхвальда:
— Добрый господин, помилосердствуйте, у меня жена на сносях, а детей уже двое, две сестры не замужем, брат больной…
— Кто таков? — перебил кавалер, не дав дураку договорить про семью.
— Я купец, Хельмут Майнцер из Ламберга, — глотая слезы, рассказывал купчишка. — Вы нынче ночью изволили у меня товары забрать, а у меня брат больной и матушка слепа и глупа по старости…
— Как ты сюда попал? — Кавалер поморщился. — Кто тебя пустил в лагерь?
Купчишка замялся, рыдать престал.
— Отвечай, мерзавец, — велел Карл Брюнхвальд сурово. — Не забывай, перед Инквизитором стоишь, он все равно правду узнает!
— Меня сюда господин пустил, — пролепетал купец.
— Какой еще господин? — спросил капитан-лейтенант.
— С черной бородой.
— Одноногий? — догадался Брюнхвальд, усмехаясь.
— Да, добрый господин.
— Роха, мерзавец, не первый раз уже берет взятки и пускает в лагерь всякую сволочь, — засмеялся Волков.
Карл Брюнхвальд тоже засмеялся, отпивая из бокала разбавленного вина, так как кофе он не жаловал.
— Вот поэтому я и говорю вам, Карл, что мне без лейтенанта никак, да и комендант из Рене так себе, — тихо, чтобы не слышали подчиненные, произнес кавалер и тут же спросил громко, обращаясь к купцу: — Так что тебе надобно?
— Прошу вас, добрый господин, выслушать, — заговорил купец быстро, боясь, что ему не дадут договорить. — Товары, что вы у меня забрали… краски для красилен, зеленые и бурые. За них я уже задаток взял у торговцев из Фёренбурга, а у наших менял так и заем еще, чтобы с кавалером фон Эрлихенгеном рассчитаться, а теперь я по миру пойду, а у меня матушка…
— Да слышал я, — прервал его кавалер, — матушка глухая, брат слепой, сестры на выданье… А о том, что товар твой ворованный, ты будто бы и не знал, не знал, что его мужики-еретики у честного купчишки отняли, а самого купчишку до полусмерти били притом. Ну, соври, что не знал про то.