Удивление, вернее, обескураженность, что поначалу овладела Волковым, проходила, он бы не был хорошим бойцом и командиром, не умей брать себя в руки. Опираясь на руку Максимилиана, кавалер встал.
— Добрые люди, спасибо вам за оказанную честь. Уж не опозорю ваш дар, — он разгладил на груди ленту, — ни трусостью, ни каким другим бесчестьем. И не будет у меня дара более ценного, чем ваш. Храни вас Бог!
Мильке взмахнул рукой — и взревели трубы, застучали барабаны, грохот доспехов и железа понесся над полем вместе с криками:
— Эшбахт! Длань Господня! Эшбахт!
Офицеры стали подходить к кавалеру и кланяться, поздравлять его. А Волков всем жал руки, всех обнимал, даже тех, кем по делам их доволен не был.
— Это вы придумали? — спросил он тихо, когда обнимал Карла Брюнхвальда.
— Рад бы сказать, что я, — отвечал тот, — но не привык присваивать чужие заслуги. То штабиста вашего нового затея. Он еще в первый день, как поступил к вам на службу, стал говорить, что полковнику другими полковниками командовать нельзя, всякий раз может склока случиться. И он прав.
— Думаете, не зря я взял молодца этого на службу?
— О, — Брюнхвальд изобразил восхищение, смешанное с опасением, — этот далеко пойдет. Прыток.
Товарищи засмеялись.
Что ж тут скажешь, Волков, конечно, все никак не мог в себя прийти, гладил и щупал шелк ленты. Он представлял, как великолепно будет смотреться она на хоть и потрепанном, побитом, но все еще прекрасном доспехе.
Ну никак он не ожидал такого от своих людей. Думал, что его жесткость с солдатами, его требовательность к офицерам уж точно симпатий к нему не вызывает ни у одних, ни у других. А тут вон как все обернулось. Возможно, сыграло роль то, что победа над хамами случилась сразу, как только он взял бразды правления в свои руки. И была она, спасибо Агнес, весьма легка и почти бескровна. А может, благосклонность подчиненных случилась потому, что взял он у врага большую добычу и каждый, даже самый последний возница в лагере, теперь ждал своей доли.
Все равно это удивляло Волкова. Дело-то было редкое. Помнится, когда он был молод, еще в южных странах, его рота лишилась капитана. Он не был убит, не был ранен, он сбежал с ротной казной. И поймать его не смогли. Лейтенанту, заместителю капитана, естественно, доверия не было никакого. А командир требовался, командир всегда нужен. Тогда представители корпораций собрались и выбрали нового капитана, и оставшиеся офицеры роты безоговорочно приняли выбор солдат. Но выбирали-то капитана, не генерала.
Кавалер опять думал о том, что в его земле недруги обязательно и с удовольствием окрестят его выскочкой и самозванцем. Но отказаться теперь от чина, снять прекрасную перевязь было невозможно. Это все равно что плюнуть в своих солдат и офицеров. Ну что ж, сделано так сделано, видит Бог, не сам он себе сию ленту устроил.
— Мильке!
— Да, генерал, — отозвался капитан штаба.
«Генерал». Звучит-то как непривычно. Высокопарно. Все равно что «епископ», не меньше.
— Дам вам сто талеров, — сказал Волков, все еще находясь под впечатлением от слова «генерал». — Купите свиней, вина, пива, еще чего-нибудь, пусть людям будет праздник. И пленным тоже пусть пожарят мяса.
— Будет исполнено. Сейчас же займусь праздничным обедом.
«Это прекрасно, конечно…»
— А как наши другие дела? — спросил новоиспеченный генерал.
У штабс-капитана всегда, кажется, ответ готов.
— Я вчера по вашему распоряжению выдал вашим пленным холста из ваших трофеев и сукна из общих, за сукно в общую казну придется вложить двести два талера. Раздал без малого триста пар башмаков; ниток и иголок, тесьмы и шнура купил на семнадцать талеров, список расходов я вам подам завтра. Людишки ваши вам благодарны, сейчас обшиваются. Думаю, завтра капитан Рене сможет первую партию в триста человек отправить в наш лагерь за реку. Думаю, дойдут и без обоза, идти тут недалеко, капитану Хайнквисту я уже сказал, чтобы он готовился принимать пленных. Хайнквист сказал, что до завтра приготовится.
— Прекрасно! — Волков кивнул в знак окончания разговора и пошел к себе в шатер снимать доспех, так как, несмотря на раннее утро, становилось жарко.
А вот солдат офицеры с поля не отпускали. Раз уж собрали всех, так отчего же не провести смотр. Причем полковник Брюнхвальд и капитан Мильке, будто невзначай, стали смотреть и роты полковника Эберста, и кавалеристов, и даже на ландскнехтов взглянули, притом не стеснялись задавать всякие вопросы командирам частей. И те, хоть и без заметной радости, на те вопросы отвечали, понимая, что и Брюнхвальд, и Мильке теперь к генералу люди ближайшие, с ними лучше не спорить.
⠀⠀
Волков сел разоблачаться. Бережно и даже благоговейно Курт Фейлинг снял с господина белоснежную перевязь — символ генеральской власти. Гюнтер стал расстегивать пряжки наплечников, а тут Роха пришел.
— Дозволите, господин генерал?
— Входите, — отвечал кавалер, не поворачиваясь.
Роха, как всегда грузно, так что складной стул заскрипел жалобно, уселся напротив генерала, выставив вперед свою деревяшку.