— Да вот к речке направляемся. — с удивлением я услыхал нотку угодливости в голосе Анатолия Ивановича, Мужичёк ехидно захихикал себе в кулак, скрыв глубоко посаженные белесые глазёнки свои во множестве морщин:
— Ох и врёте вы все и даже брешите… Знаю я вас… — он погрозил, посмеиваясь, грязным кривым пальцем, потом вдруг сел под дерево, поёрзал задом, удобней устраиваясь, сморщился и заплакал, всхлипывая и горько причитая:
— Ой! — у него это было похоже на икание: — Ой! Горе моё горькое! Ну чаго ето я во всём такой сумлённый?
Анатолий Иванович подошёл к нему ближе, подступил и я, ни чего не понимая. Бомж какой-то психически ненормальный — думал я, с брезгливостью рассматривая, просвечивающееся сквозь клочья чёрных волос, на его голове, безобразные бородавки и струпья грязи, глядя на несуразное рваньё, одетое на нём.
— Да чего ж вы так убиваетесь? — начал сочувственно, всё более удивляя меня, Анатолий Иванович: — Да что же это за горе, и не горе это совсем, а достоинство. Сомневаться — значить думать диалектически.
Мужичёк, при этих его словах, враз прекратил свой притворный, на мой взгляд, плач, оторвал свои грязные худые кулаки от глаз и спросил сварливо:
— Умный больно, да? Сматри, какой утешитель? А коль я из-за этого сумленья обовязка справить не могу?
— Это почему же? — подыгрывая, спросил Анатолий Иванович: Какие такие обязанности? — закинул он вопрос, кинув на меня испытывающий взгляд. Работа, уже давно ведётся работа, а всё сообразить не могу — спохватился я: — Да ведь это не простой бомж, мы то ведь уже почти в лагере!
Противная рожа мужичка обладала феноменальной мимикой и сейчас приняла приторно-слащавое выражение, и начал он с ехидцей, да так что у меня под шапкой волосы зашевелились от страха:- А такой у меня обовьязок, что бы вас дураков неразумных советами губить. А я всё сумневаюсь, чего вам губительного присоветовать.
И он вновь с размаху ткнулся глазёнками своими щёлочками на острые свои кулаки, и заорал, запричитал пуще прежнего, о горе своём горьком. Анатолий Иванович поднял на меня задумчивый взгляд, но я был в полнейшем шоке, не понимая ни чего.
— А вы кто такой? — вероятно, глупее вопроса задать я не мог, разве что потребовать документы.
Мужичёк, оторвавшись от своих кулачков, взглянул на меня с неприкрытым злорадством:
— А Лешай я! Лешак тутошний! Аль не признали? — с восторгом обвёл он нас блестящими поросячьими глазками из-под белёсых век.
— А чего ж плакать да убиваться так, — начал Анатолий Иванович:- Лучше обязанности свои выполняйте, а то ведь уйдём мы и совет спросить позабудем.
Услыхав это, Леший быстренько встал, засуетившись, с помощью пальцев шумно прочистил свой чрезвычайно подвижный морщинистый нос, густо поросший кустиками чёрных волос.
— А вот я и сумлеваюсь, чего вам присоветовать, да что бы погубительнее да повреднее было… А то, мож промолчать? — Подняв руку, он стал загибать длинные узловатые пальцы, покрытые густыми чёрными с проседью волосами, с длинными рыжими когтями вместо ногтей: — Ежели нарушить ваш умысел и присоветоваться держаться подальше, от того места куда тёпаете… — сверкнул он в нашу сторону хитрым взглядом, давая понять, что уж он-то и о планах наших и о маршруте осведомлен основательно: — То хош и расстрою умысел ваш, да вреда не принесу. А вот ежели верно дорогу скажу… Ух! И получится может! — скорчил он радостную гримасу: — Глядь-ко, а Мюнец-рыжий и стретится! А уж на Болоте чего творится, совсем Порода закосела! И Русалочка скучила совсем. Нет! — взгляд его приобрёл задумчивую мечтательность. Но совсем не хорошо мне стало от этой его мечтательности, как будто прикидывал он с чем мы будем лучше — под майонезом с зелёным горошком или фаршировать нас яблоками… В этот миг особенно стала видна вся его нарочитая противоестественность, от слов его, надёрганных кто знает откуда и соединённых в самой противоестественной манере, до замшелых кургузых валенок у него на ногах.
И вдруг запел он сладенько, сложив губы трубочкой:
— А вы идитько… Идитько… дитько… — и замахал плавно руками, как будто отталкиваясь от нас. И стал уменьшаться, уплывая медленно вдаль, всё дальше и дальше.
— Вот и прибыли. — мрачно произнёс Анатолий Иванович, хмуро глядя в сторону, где всё уменьшаясь, среди груды валежника, исчезла фигура этого сумасшедшего лешего.
— Давай хорошенько подумаем, стоит ли нам идти дальше? Угрозы мне его пустыми не кажутся.
— Странная встреча. — только и нашёлся я ему в ответ. Анатолий Иванович внимательно смотрел на меня, обдумывая что-то своё:
— Здесь, судя по этой встрече, надо приготовиться ко всем чудесам вмести взятым и ни чему не удивляться. Я не представляю, что тут происходит. — медленно, как будто для самого себя, говорил он: — Но происходит… А раз так кому-то в этом надо разобраться… Как оно происходит? Кому нужно то, что происходит и зачем?
Он улыбнулся и подмигнул мне, ободряя, но глаза его оставались холодно-бесстрастными, глазами снайпера, таким я Анатолия Ивановича ещё не знал.