Вообще-то не особенно выбирая направление, среди кустарника метра на три, четыре взметнувшего вверх голые, как удилища, свои ветви. Рос он очагами метра по пять диаметром, расположившимися неправильными пятнами на расстоянии от десяти до пятнадцати метров друг от друга, часто из середины такого очага торчала вверх чудовищной толщины трухлявая колода, источенная множеством дупел, раскинув далеко в стороны обломки толстых ветвей с безобразными наростами — жалкие останки лесного колосса, погибшего невесть когда.
Шёл я довольно долго во власти какой-то заторможенности, без мыслей в каком-то странном отупении. И только чавканье грязи под ногами да моё тяжёлое дыхание нарушало окружающую тишину. И вдруг вдали, на одной из чудовищных ветвей, торчащей среди кустарника колоды, я увидел нечто, издали ещё неузнаваемое, но тревожащее и пугающее непонятной розовизной своей и легчайшим движением в фотографической неподвижности, парализовавшей всю округу.
Первым моим движением было — бежать назад, бежать без оглядки. Встреча с Лешим, с Мюнецем не оставляла сомнения в опасности здесь любой встречи. Но мысль о том, что за Мюнецем-то я и послан, и что каково там Анатолию Ивановичу лежать в грязи без большой берцовой… Поёжившись невольно от нехороших предчувствий, я направился на встречу предстоящему испытанию.
И чем ближе я подходил, тем сильнее охватывала меня робость и невольное желание повернуться и убежать. Ибо, чем ближе я подходил, тем яснее становилось — на ветви сидит девушка, невероятно красивая и совершенно голая…
Став под самой ветвью, я совершенно смутился, стеснённый её наготой, и её смущением, когда, увидав моё приближение, потупила она целомудренно свой взор, стыдливо кутаясь в свои густые пепельно-русые, редчайшего платинового оттенка волосы необычайной длинны и невероятной красоты. От легчайшего её движения свивались они в живописные локоны и тут же распадались, непрерывно переливаясь и струясь, укрывая серебристыми волнами своими, нечто, что, чуть просветившись сквозь их струи своей желанной розовизной, родило во мне густой вал жара, запульсировавшего красным туманом у меня в глазах, враз испепилившего все мои мысли и желания.
Стоял я в нескольких метрах от неё, ковыряя, почему-то в смущении по-идиотски носком сапога грязь, не в силах не только отойти, но и поднять взгляд на неё. И только боковым зрением, самым уголком глаза, улавливал, под судорожные толчки сердца, как просвечивается сквозь пышные волосы белизна её выпуклого бедра… Как чудо была она прекрасна…
— Ну, чё..? Долго ещё мяться будешь? — раздался звонкий капризный колокольчик её голоса: — Надоело! Бери меня, добрый молодец, в руки сильные и неси..! — в голосе её зазвучала капризная требовательность: — Ну, бери и неси, куда-нибудь! Куда там нести положено? А? — жиганула она меня лукавым взглядом своих изумрудно-зелёных глаз.
Оторвавшись от ковыряния грязи, я вглядывался в неё, вглядывался без отрыва и с таким наслаждением, как истомлённый жаждой в пустыне путник приникает к прохладному источнику. В личико её прекрасно чистое, капризно вздёрнутый точеный носик, коралловые губы, от одного вида которых у меня сладостно заныло сердце, и ослабли коленки. И, не в силах противиться её желаниям, подошел я и протянул руки. Как чудесная рыбка скользнула она мне прямо в объятия, обхватив за шею. Одурел я тут совершенно, не соображая ни чего, стоял пень, пнём и пялился, пуская слюни, не веря своему счастью, на неё, такую близкую у меня в объятьях, неправдоподобно лёгкую, бесстыдно нагую… А она хохотала, заливаясь золотыми колокольчиками, молотила розовыми нежными пятками воздух…
Забыл я уже давно обо всем на свете, вдохнув нежный аромат источаемый пышными её волосами, низвергающимися серебристым водопадом на плечо моё, руки мои, глядя на нежные губы её, незнающие помад, утопая в бездонной зелени её глаз… Ни когда не видал я ни чего более прекрасного и соблазнительного… И не увижу уже больше никогда, наверное…
Забыл я и об Агентстве, и о кордоне 44–32, и о лагерной мастерской и о большой берцовой кости Анатолия Ивановича, в прочем и о малой тоже, по моему забыл… Забыл и об отце с матерью… Всё забыл!
— Ой, неси меня! Неси… — заливалась она счастливым смехом у меня на руках: — За тридевять земель в тридесятое царство-государство!
Мелькнула тут было у меня мысль — мол нельзя мене за границу… Да как обняла она меня за шею, да как ощутил я на щеке нежную прохладу её губ…
Обернулся я тут резвым жеребцом, а может сивым мерином? Или форменным ослом? Уж больно длинные уши были у заскользившего подо мной по лужам отражения.
— Вот Русалка стерва. — думал я по философски спокойно, мчась тяжёлым галопом по болоту, среди кустарников и в эффектных, хоть и несколько неуклюже-тяжеловатых прыжках перелетая через возникающие препятствия: — И в кого же это она меня превратила? Впрочем, такова уж участь всех мужиков. А моя, и не такого превращения стоит…