— Что за жизнь? Рыжий! Рыжий! А что Мюнец виноват, что уродился рыжим..? — он глянул в лужу и, оставшись недовольный своим видом, шлёпнул себе на голову ещё ком серой жижи, зачерпнув его прямо из лужи, и продолжая прилежно втирать её, приговаривал: — И норовят обидеть, норовят обмануть рыжего! И учат все, учат. — он жалобно, совсем по детски, всхлипнул: — Ну чему учить-то, и так всё знаю… И куда идут дурак эти, и куда придут… И чего с ними случится… — произносил он скороговоркой, не оборачиваясь к нам, без всякого перерыва.
— Ой не могу! Ой не выдержу! Ой! Ой… й… й!
От пронзительного его визга ватой заложило мне уши. Очевидно, это и был Мюнец-рыжий, встречей с которым угрожал нам Леший. Но на меня особого впечатления Мюнец не произвёл. Росточком с пяти, семилетнего малыша. Что он мог нам сделать?
— Извините, — обратился, поморщившись, к нему вежливо Анатолий Иванович: — Может мы вам помочь сможем чем-то?
— Ой..? — внезапно замолк Мюнец, обернув к нам свою шкодливую рожу в потёках серой грязи: — Ой! Мне, помочь? — икнул он, удивлённо вытаращив глаза. Я не успевал следить за быстро изменяющимся выражением его рожи, назвать лицом её было невозможно, но при всех своих эволюциях она сохраняло предельно шкодливое выражение. Мюнец, на мгновенье, примолкнув, спросил с хитрецой, чуть склонив голову набок, быстро, быстро произнося слова и заглатывая окончания: — А взаправду помочь хотите? Верно, да? Верно? Меня ведь только обманывают, все помощь предлагают, а как до дела, сразу Рыжий мерзавец! И такого наговорят малышу рыженькому! Так напугать норовят! А то и ударят маленького! Да я удаленький, хоть и маленький! — залился он счастливым смехом:- Я весёленький, я и быстренький, кого хочь обгоню, от кого хочь убегу! Вот какой я маленький, рыжий да удаленький! — захихикал он в кулачёк.
— Анатолий Иванович откашлялся в замешательстве и с сомнением сказал, скорее даже выдавил из себя: — Если это в наших силах, то мы постараемся…
Облик Мюнеца-рыжего не давал оснований ни для каких сомнений, — в каждом его движении сквозил подвох, что-то было не так с этим маленьким да удаленьким, и замешательство Анатолия Ивановича выдавало его беспокойство и опасение. И шкодливая эта рожа, и предупреждение Лешего… Опасность приобретала всё более чёткие очертания.
После слов Анатолия Ивановича Мюнец-рыжий вскочил. Более чудовищного существа я не смог бы и представить — маленькое тельце ребёнка на длиннющих, почти двухметровых ногах, с, по крайней мере, восьмью коленными суставами, сгибающимися в самых произвольных направлениях, в каждой ноге. Тело его на столь гибких опорах ни на мгновенье не оставалось в покое. Управиться с таким неимоверным числом коленок ему было трудно.
— Ах, какие вы добрые, да пригожие! А косточки-то, суставчики-то..! — он восторженно защёлкал языком, выбрасывая его ниже подбородка.
Тут я заметил, что и руки у него, подобно ногам, имеют множество суставов, и длинны неописуемой. Он необычайно легко выбросил их вперёд, и не успел я что-то заметить, как раздался разрывающий барабанные перепонки крик Анатолия Ивановича, который в тот же миг тяжело боком осел в грязь, как только пальцы Мюнеца паутиной оплели его бедро. А Мюнец-рыжий бросился бежать, сразу скрывшись среди кустов, с диким хохотом размахивая в руках чем-то, пугающе бледно-розовым.
— Сами! Сами помогают! Добровольно! Поняли душу Рыжего, хорошие мои! — доносилось только откуда-то из-за кустов, всё отдаляющиеся вопли.
Я бросился к тяжело ворочающемуся в болотной жиже Анатолию Ивановичу.
— Пожалели, пожалели Рыжего! — истошные вопли затихали где-то вдали, пока я поворачивал Анатолия Ивановича, скорчившегося от боли.
— Что с вами? Где болит? — я опёр его спиной о рюкзак.
— Нога… Нога… Что с ногой? — простонал он, откинувшись от боли назад. Взглянув на его правую ногу, я сначала ни чего не понял, — значительно укоротившись, она противоестественно сильно распухла в бедре.
— Вот мерзавец… — простонал Анатолий Иванович: — Большую берцовую[1] стащил таки…
Только сейчас до меня начал доходить смысл происшедшего. На бедре не было ни крови, ни раны и ткань комбинезона оставалась не нарушенной, и, тем не менее, большой берцовой кости в правой ноге не было. Не веря в случившееся, я взглянул в лицо Анатолия Ивановича, он был вне себя от боли и злости:
— Что ты сидишь, болван! Беги за ним отбери кость! — с силой он ляпнул кулаком, разбрызгивая грязь: — Да беги же ты, сделай что-нибудь! — в голосе его зазвучало отчаяние: — Женя, ты же видишь, я уже и шагу ступить не могу!
Донеслось до меня из-за кустов, а я уже, бросив всё казённое снаряжение, мчался, шлёпая со всей силы по грязи, вслед за Мюнецем, совершенно не представляя, что буду делать, если удастся мне его нагнать. Отбежав в горячке метров сто, я остановился, соображая, куда мог побежать дальше Мюнец на своих вихляющих коленках, число суставов не которых, вероятно, возросло. А на какой ноге. — мелькнула невольно шалая мысль, поморщившись от неуместной её глупости, я медленно пошёл вперёд.